Чтение онлайн

Одним словом, многие герои романа вполне способны понять-воспринять идею Ипполита Терентьева о добровольном уходе из мира сего.

4

Восемнадцатилетний вчерашний гимназист Ипполит Терентьев приговорён к смерти чахоткой.

Перед скорой уже кончиной ему необходимо решить капитальнейший вопрос: был ли смысл в его рождении и жизни? А отсюда вытекает другой - ещё более глобальный - вопрос: есть ли вообще смысл в жизни? А из этого вырастает самый всеобъемлющий вопрос бытия человека на земле, волнующий, мучающий самого Достоевского: существует ли бессмертие? Весьма многознаменательно, что в подготовительных материалах Ипполит практически сопоставляется с Гамлетом записью-вопросом: "Жить или не жить?.." (9, 277)

В этом смысле Терентьев является как бы предтечей Кириллова. Но о Кириллове, естественно, - позже, а пока стоит обратить внимание на следующее: героя, который приговорён к смерти чахоткой, создаёт писатель, неизлечимо больной эмфиземой лёгких... И важно сразу же подчеркнуть, что, как это зачастую бывает у Достоевского, свои самые сокровенные мысли-проблемы он доверяет герою, казалось бы, весьма не симпатичному: "Ипполит Терентьев, - неожиданно визгливым голосом провизжал последний..." "Визгливым провизжал" - это сильно даже для Достоевского. И рефрен этот будет настойчиво повторяться: "прокричал визгливым (...) голосом Ипполит", "провизжал опять Ипполит", "визгливо подхватил Ипполит", "завизжал Ипполит" и т. д., и т. д.(-6, 262) В одной только сцене, на одной лишь странице романа Ипполит "визжит" четырежды - каждый раз, как только открывает рот. С таким "даром" трудно вызвать симпатию у окружающих и заставить их согласиться с твоими доводами, даже если ты на все сто прав. Но и этого мало. Ипполит, как видно из его поведения и как он откровенно признаётся в своей исповеди, в своём "Необходимом объяснении" перед смертью, во взаимоотношениях с окружающими не забывает о сформулированном им самим основном законе жизни: "люди и созданы, чтобы друг друга мучить..." Но, может быть, ещё ярче характеризует его натуру, его состояние духа следующий экстравагантный пассаж из "Объяснения": "Есть люди, которые в своей раздражительной обидчивости находят чрезвычайное наслаждение, и особенно когда она в них доходит (что случается всегда очень быстро) до последнего предела; в это мгновение им даже, кажется, приятнее быть обиженными, чем не обиженными..." (-6, 397, 400)

Впрочем, как известно, в исповедях люди, а особенно герои Достоевского, любят на себя наговаривать и тоже, к слову, находят в этом чрезвычайное наслаждение.

Визгливость Ипполита свидетельствует о хронически возбуждённом его состоянии, о непрерывном приступе раздражительной обидчивости. Эта раздражительная обидчивость - как бы защитная маска. Из-за болезни он чувствует себя ущербным, он подозревает, что все и вся над ним смеются, что он всем омерзителен, что он никому не нужен и, в конце концов, - даже не интересен. Притом, не надо забывать, что это, по сути, ещё совсем мальчишка, подросток (сверстник будущего подростка Аркадия Долгорукого!) со всеми сопутствующими возрасту комплексами и амбициями. Ипполиту ужасно, например, хочется быть учителем. "Ведь вы ужасно все любите красивость и изящество форм, за них только и стоите, не правда ли? (я давно подозревал, что только за них!)...", - выговаривает он целому обществу собравшихся в комнате взрослых людей, словно подражая Фоме Фомичу Опискину. Безжалостный Евгений Павлович, подметив эту черту в бедном Ипполите, жестоко его высмеивает-поддевает: "...я хотел вас спросить, господин Терентьев, правду ли я слышал, что вы того мнения, что стоит вам только четверть часа в окошко с народом поговорить, и он тотчас же с вами во всём согласится и тотчас же за вами пойдёт.." (-6, 296)

Ипполит подтверждает: да - говорил-утверждал такое. Итак, он чувствует в себе дар проповедника, вернее - агитатора-пропагандиста, ибо считает себя атеистом. Однако ж, атеизм его тяготит, ему мало атеизма: "- А знаете, что мне не восемнадцать лет: я столько пролежал на этой подушке, и столько просмотрел в это окно, и столько продумал...обо всех... что... У мёртвого лет не бывает, вы знаете. (...) Я вдруг подумал: вот эти люди, и никогда уже их больше не будет, и никогда! И деревья тоже, - одна кирпичная стена будет, красная (...) знаете, я уверился, что природа очень насмешлива... Вы давеча сказали, что я атеист, а знаете, что эта природа..."

На этом месте Ипполит свою исповедальную мысль оборвал было, заподозрив опять, что слушатели над ним смеются, однако ж тоска его от бремени напускного атеизма наружу рвётся неудержимо, и он, чуть погодя, продолжает: "О, как я много хотел! Я ничего теперь не хочу, ничего не хочу хотеть, я дал себе такое слово, чтоб уже ничего не хотеть; пусть, пусть без меня ищут истины! Да, природа насмешлива! Зачем она, - подхватил он вдруг с жаром, - зачем она создает самые лучшие существа с тем, чтобы потом насмеяться над ними? Сделала же она так, что единственное существо, которое признали на земле совершенством... сделала же она так, что, показав его людям, ему же и предназначила сказать то, из-за чего пролилось столько крови, что если б пролилась она вся разом, то люди бы захлебнулись наверно! О, хорошо, что я умираю! Я бы тоже, пожалуй, сказал какую-нибудь ужасную ложь, природа бы так подвела!.. Я не развращал никого... Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и для возвещения истины... (...) и что же вот вышло? Ничего! Вышло, что вы меня презираете! Стало быть, дурак, стало быть, не нужен, стало быть, пора! И никакого-то воспоминания не сумел оставить! Ни звука, ни следа, ни одного дела, не распространил ни одного убеждения!.. Не смейтесь над глупцом! Забудьте! Забудьте всё... забудьте, пожалуйста, не будьте так жестоки! Знаете ли вы, что если бы не подвернулась эта чахотка, я бы сам убил себя..." (-6, 299)

Здесь особенно важно упоминание о Христе (причём, какой нюанс: "атеист" Ипполит не называет, не решается назвать Его по имени!) и признание в суицидальном замысле. Ипполит всё время как бы идёт-движется (к смерти) по узкой досочке между атеизмом и верой. "И какое нам всем дело, что будет потом!..",(-6, 384) - восклицает он и тут же, следом, достаёт из кармана пакет со своим "Необходимым объяснением", которое даёт ему хоть какую-то надежду, что - нет, весь он не умрёт...Впрочем, эпиграфом к своей исповеди этот подросток берёт самое, может быть, атеистическо-циничное восклицание в истории человечества, приписываемое Людовику XV: "Apres moi le deluge!"189

Да, по форме и по сути "Моё необходимое объяснение" - исповедь. И исповедь - предсмертная. К тому же, о чём слушатели сразу не догадываются исповедь самоубийцы, ибо Ипполит решил ускорить искусственно и без того уже близкий свой конец. Отсюда - запредельная откровенность. Отсюда - явный налёт цинизма, во многом, как и в случае с Подпольным человеком, напускного. Ипполита терзают муки, обида нераскрывшегося человека, не понятого, не оценённого по достоинству. В подготовительных материалах к "Бесам" есть фраза-воспоминание Достоевского о том, как Белинский незадолго до смерти сказал в разговоре: "Я не так как другие (...). Загребут землёй -- узнают, кого схоронили".(11, 73) Вот эти-то горькие и полные гордыни слова и можно было бы поставить эпиграфом к "Необходимому объяснению" Ипполита Терентьева.

В первую очередь хотелось бы обратить внимание на поразительный, на фантастический, на невероятно жуткий сон Ипполита про "скорлупчатое животное", описанный-воспроизведённый им на первых страницах своего "Объяснения":

"Я заснул (...) и видел, что я в одной комнате (но не в моей). Комната больше и выше моей, лучше меблирована, светлая, шкаф, комод, диван и моя кровать, большая и широкая и покрытая зелёным шёлковым стёганым одеялом. Но в этой комнате я заметил одно ужасное животное, какое-то чудовище. Оно было вроде скорпиона, но не скорпион, а гаже и гораздо ужаснее, и, кажется, именно тем, что таких животных в природе нет, и что оно нарочно у меня явилось, и что в этом самом заключается будто бы какая-то тайна. Я его очень хорошо разглядел: оно коричневое и скорлупчатое, пресмыкающийся гад, длиной вершка в четыре, у головы толщиной в два пальца, к хвосту постепенно тоньше, так что самый кончик хвоста толщиной не больше десятой доли вершка. На вершок от головы, из туловища выходят, под углом в сорок пять градусов, две лапы, по одной с каждой стороны, вершка по два длиной, так что всё животное представляется, если смотреть сверху, в виде трезубца. Головы я не рассмотрел, но видел два усика, не длинные, в виде двух крепких игл, тоже коричневые. Такие же два усика на конце хвоста и на конце каждой из лап, всего, стало быть, восемь усиков. Животное бегало по комнате очень быстро, упираясь лапами и хвостом, и когда бежало, то и туловище и лапы извивались как змейки, с необыкновенною быстротой, несмотря на скорлупу, и на это было очень гадко смотреть. Я ужасно боялся, что оно меня ужалит; мне сказали, что оно ядовитое, но я больше всего мучился тем, кто его прислал в мою комнату, что хотят мне сделать, и в чем тут тайна? Оно пряталось под комод, под шкаф, заползало в углы. Я сел на стул с ногами и поджал их под себя. Оно быстро перебежало наискось всю комнату и исчезло где-то около моего стула. Я в страхе осматривался, но так как я сидел поджав ноги, то и надеялся, что оно не всползёт на стул. Вдруг я услышал сзади меня, почти у головы моей, какой-то трескучий шелест; я обернулся и увидел, что гад всползает по стене и уже наравне с моею головой, и касается даже моих волос хвостом, который вертелся и извивался с чрезвычайною быстротой. Я вскочил, исчезло и животное. На кровать я боялся лечь, чтоб оно не заползло под подушку. В комнату пришли моя мать и какой-то её знакомый. Они стали ловить гадину, но были спокойнее, чем я, и даже не боялись. Но они ничего не понимали. Вдруг гад выполз опять; он полз в этот раз очень тихо и как будто с каким-то особым намерением, медленно извиваясь, что было ещё отвратительнее, опять наискось комнаты, к дверям. Тут моя мать отворила дверь и кликнула Норму, нашу собаку, - огромный тернёф, чёрный и лохматый; умерла пять лет тому назад. Она бросилась в комнату и стала над гадиной как вкопанная. Остановился и гад, но всё ещё извиваясь и пощёлкивая по полу концами лап и хвоста. Животные не могут чувствовать мистического испуга, если не ошибаюсь; но в эту минуту мне показалось, что в испуге Нормы было что-то как будто очень необыкновенное, как будто тоже почти мистическое, и что она, стало быть, тоже предчувствует, как и я, что в звере заключается что-то роковое и какая-то тайна. Она медленно отодвигалась назад перед гадом, тихо и осторожно ползшим на нее; он, кажется, хотел вдруг на неё броситься и ужалить. Но несмотря на весь испуг, Норма смотрела ужасно злобно, хоть и дрожа всеми членами. Вдруг она медленно оскалила свои страшные зубы, открыла всю свою огромную красную пасть, приноровилась, изловчилась, решилась и вдруг схватила гада зубами. Должно быть, гад сильно рванулся, чтобы выскользнуть, так что Норма ещё раз поймала его, уже на лету, и два раза всею пастью вобрала его в себя, всё на лету, точно глотая. Скорлупа затрещала на её зубах; хвостик животного и лапы, выходившие из пасти, шевелились с ужасною быстротой. Вдруг Норма жалобно взвизгнула: гадина успела-таки ужалить ей язык. С визгом и воем она раскрыла от боли рот, и я увидел, что разгрызенная гадина ещё шевелилась у неё поперёк рта, выпуская из своего полураздавленного туловища на её язык множество белого сока, похожего на сок раздавленного черного таракана..." (-6, 391)

Жить с таким скорлупчатым насекомым в снах, а ещё точнее сказать - в душе, совершенно невыносимо и невозможно. Эту страшную аллегорию можно даже и понять-расшифровать так: скорлупчатое животное не то что поселилось-взросло в душе Ипполита, а вообще вся душа его, под влиянием культивируемого циничного атеизма, превратилась в скорлупчатое насекомое... Разумеется, Достоевский подобным прямолинейным объяснениям-толкованиям поддаётся с трудом, однако ж недаром один из самых вдумчивых и проницательных читателей-учеников его -- Франц Кафка -- развил эту аллегорическую идею до поглощения скорлупчатой насекомостью всего человека - с головы до пят.

Впрочем, в случае с Ипполитом Терентьевым образ скорлупчатого насекомого далее трансформируется в конкретный образ тарантула: в одном из очередных бредовых кошмаров "кто-то будто бы повёл" Ипполита за руку, "со свечкой в руках", и показал ему "какого-то огромного и отвратительного тарантула", который и есть "то самое тёмное, глухое и всесильное существо",(-6, 411) которое правит миром, разрушает безжалостно жизнь, отрицает бессмертие. А тарантул, в свою очередь, в новом кошмаре Ипполита персонифицируется с... Рогожиным, который в виде привидения явился ему. Именно после этого отвратительного видения Ипполит и решился окончательно на самоубийство.

Но особенно важно, что образ тарантула и привидение Рогожина (будущего убийцы Настасьи Филипповны - уничтожителя жизни и красоты!) следуют-появляются сразу после воспоминаний Ипполита о картине, которая поразила его в доме Рогожиных. Это полотно Ганса Гольбейна Младшего "Мёртвый Христос". На полотне крупным планом изображён только что снятый с креста Иисус Христос, притом в самой натуралистической, гиперреалистической манере - по преданию, художник рисовал с натуры, а "натурщиком" ему послужил настоящий труп, как в пишет "Письмах русского путешественника" Карамзин, "утопшего жида"190. Вспомним, что раньше там же, у Рогожиных, эту картину лицезрел князь Мышкин и в диалоге по поводу её с Парфёном услышал от последнего, что тот любит на эту картину смотреть. "Да от этой картины у иного ещё вера может пропасть!", - вскрикивает князь. И Рогожин спокойно признаётся: "Пропадает и то..." (-6, 220)