Чтение онлайн

Но Достоевского более чем, так сказать, материально-денежная сторона этого произведения волновали литературно-творческие вопросы, связанные с ним. В письме всё к тому же Майкову, одному из главных своих конфидентов (21 июля /2 августа/ 1868 г.), писатель утверждает: "Романом я недоволен до отвращения. Работать напрягался ужасно, но не мог: душа нездорова (после смерти дочери Сони.
– Н. Н.). теперь сделаю последнее усилие на 3-ю часть. Если поправлю роман - поправлюсь сам, если нет, то я погиб..." (282, 310)

"Идиот" значил для Достоевского, в судьбе Достоевского-писателя чрезвычайно много. Во-первых, он знал-чувствовал, что это было второе, после "Преступления и наказания", капитальнейшее произведение в его творчестве, и ситуацию по аналогии можно было, опять же, сопоставить с дебютным, 1846-м, годом, когда после оглушительного успеха "Бедных людей" начинающий писатель мечтал-надеялся подтвердить, закрепить, упрочить и увеличить своё реноме литературного таланта "Двойником". Тогда, как известно, эти надежды-мечты потерпели оглушительное крушение.

Во-вторых, в "Идиоте" Достоевский поставил перед собою неимоверной величины и сложности творческую задачу - "изобразить положительно прекрасного человека". И, по существу, русский писатель как бы бросал перчатку всей мировой литературе. По крайней мере, в письме к любимой племяннице С. А. Ивановой, пользующейся его особой доверительностью, он это недвусмысленно формулирует, утверждая, что все писатели "не только наши, но даже все европейские", пытавшиеся изобразить положительно прекрасного человека, всегда "пасовали". Наиболее близко подошёл к решению задачи, по мнению Достоевского, лишь Сервантес со своим Дон Кихотом да, в какой-то мере, - Диккенс (Пиквик) и Гюго (Жан Вальжан). И тут же Фёдор Михайлович как бы проговаривается племяннице о своих самых потаённых мечтах-притязаниях: "На свете есть одно только положительно прекрасное лицо - Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо. (Всё Евангелие Иоанна в этом смысле; он всё чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного.) Но я слишком далеко зашёл..." (282, 251)

Здесь это "я слишком далеко зашёл" - о многом говорит и дорогого стоит: замахнуться в какой-то мере на творческое соревнование с евангелистами!..

И, в-третьих, наконец, своим новым романом, создаваемым за границей, Достоевский должен был доказать самому себе, своим читателям и всем литературным врагам, что и вдали от родины он не оторвался от "почвы", не отстал от текущей российской действительности, чувствует и понимает Россию.

Начиная работу над романом о положительно прекрасном человеке, Достоевский в одном из первоначальных планов намечает... самоубийство главного героя, или, по крайней мере, попытку его самоубийства: Князь (так он тогда именовался в рабочей тетради) - "Хочет умертвить себя".(9, 227) Однако ж, в каноническом варианте князь Мышкин всего лишь окончательно сходит с ума. Главным же самоубийцей в этом романе становится, в общем-то, второстепенный персонаж - Ипполит Терентьев. Вернее даже - не самоубийцей, ибо, в конце концов, суицидальная попытка его закончилась неудачей, а героем, в образе и судьбе которого Достоевский продолжил исследовать и развивать тему, чрезвычайно его интересовавшую. Тема эта всё сильнее притягивала-манила писателя и непременно вплеталась в сюжетную канву каждого нового произведения. И не случайно в предварительных планах по поводу этого - не из числа главных - героя появляется многознаменательная помета-запись: "Ипполит - главная ось всего романа..." (9, 277)

Да, Ипполит - главный суицидальный герой (будем обходиться без кавычек), но в "Идиоте", как и в "Преступлении и наказании", многие из других персонажей так или иначе связаны-соприкасаются с этой темой. Вот, хотя бы, - Рогожин. На первых же страницах романа в вагоне поезда он рассказывает Мышкину историю своей любви-страсти к Настасье Филипповне, и, в частности, эпизод с бриллиантовыми подвесками. Вспомним: отец Рогожина, который за "десять целковых" человека "на тот свет сживывал", поручил сыну разменять два пятипроцентных билета, уплатить необходимый долг кому следует, а сдачу с десяти тысяч рублей, "не заходя никуда", тут же доставить домой. Парфён же, потеряв голову от страсти, все десять тысяч да ещё с лишком (400 рублей должен остался) ухнул на королевские подвески и преподнёс их Настасье Филипповне. При этом он понимал, что, может быть, и смертный час его теперь близок. И признаётся: "Я, правда, хотел было тогда же в воду, домой не заходя, да думаю: ?Ведь уж всё равно?, - и как окаянный воротился домой..."(-6, 14) То есть, Парфён от самоубийства не отказался, только решил не в воду прыгнуть, а добровольно погибнуть от длани разгневанного родителя. Самоубийственное смертоубийство, к счастью, не состоялось - Рогожин-старший лишь до полусмерти избил свихнувшегося сына и тем ограничился, ибо самолично поехал к Настасье Филипповне и злополучные подвески назад вытребовал-вымолил...

Казалось бы, мысль о самоубийстве была мимолётной и случайной у Парфёна Рогожина, выскочившей вдруг в воспалённом мозгу под влиянием уж совсем чрезвычайных обстоятельств. Но вскоре выясняется, что этот импульсивно-горячечный герой прямо-таки одержим маниакальной идеей утопиться. По крайней мере, после того, как он избил до кровоподтёков Настасью Филипповну, он дважды и твёрдо заявляет, что-де, если она не простит его и не пойдёт за него замуж - он утопится. У Настасьи Филипповны в этом сомнений нет: да, он в воду бросится, но прежде её убьёт...

Она верит, потому что и сама не раз уже думала-намеревалась наложить на себя руки. Достаточно сказать, что уже в этой сцене, прощая Рогожина, она признаётся ему в глаза: "Я (...) пойду за тебя Парфён Семёнович, и не потому, что боюсь тебя, а всё равно погибать-то..."(-6, 214) Для неё выход замуж за Рогожина - один из вариантов самоубийства. Настасья Филипповна "давно уже перестала дорожить собой" и, по её собственному признанию, "уже тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь..." А теперь - Рогожин. Она ему, уже в другой раз, прямо заявляет: "За тебя как в воду иду..." А Рогожин и сам не очень-то обольщается, исповедуясь князю: "Да не было бы меня, она давно бы уж в воду кинулась; верно говорю. Потому и не кидается, что я, может, ещё страшнее воды..." (-6, 45, 176, 217)

И в этом с ним, можно сказать, вполне солидарен Птицын, который поведение Настасьи Филипповны, решившей идти за Рогожина, сравнивает с... харакири. Правда, драматизм сравнения несколько смягчается ироничностью тона по отношению к самому упомянутому методу суицида. Причём, надо помнить, Птицын ведёт диалог с Тоцким, главным погубителем Настасьи Филипповны:

"- Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает (...) обиженный там будто бы идёт к обидчику и говорит ему: "Ты меня обидел, за это я пришёл распороть в твоих глазах свой живот", и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отмстил. Странные бывают на свете характеры, Афанасий Иванович!

– А вы думаете, что и тут в этом роде было, - ответил с улыбкой Афанасий Иванович, - гм! Вы однако ж остроумно... и прекрасное сравнение привели..." (-6, 180)

Для русского человека-обывателя середины прошлого века харакири доведённый до ритуального совершенства и страшный по мазохистской жестокости способ лишения себя жизни, - действительно, было нечто нереальным, или, по крайней мере, трудно представимым, экзотическим явлением, так что и тон Птицына, и резюме Тоцкого вполне объяснимы. Как бы они повели себя и почувствовали, соверши Настасья Филипповна на их глазах настоящее, натуральное харакири?..

Впрочем, не будем уходить в сторону.

Вот и чрезвычайно чуткий к движениям чужой души князь Мышкин нисколько не сомневается в том, что эта экзальтированная и жестоко оскорблённая жизнью женщина может наложить на себя руки. В одной из финальных скандальных сцен романа, когда Аглая убежала, а князь остался с упавшей в обморок Настасьей Филипповной, он позже на упрёк Евгения Павловича ("Вы должны были бежать за Аглаей, хотя бы другая и в обмороке лежала!..") взволнованно твердит-повторяет в оправдание: "...она ведь умерла бы! Она бы убила себя, вы её не знаете..." (-6, 582)

Больше того, и Аглая, со своей стороны, совершенно уверенно заявляет князю, что Настасья Филипповна непременно убьёт себя тут же после того, как они, Аглая и Мышкин, обвенчаются.(-6, 437) И князь, и Аглая словно "подслушали" намерение автора, ещё в предварительных планах намечавшего, как один из вариантов финала романной судьбы Настасьи Филипповны - её самоубийство... (9, 228)

Ну, а кто ещё из героев-персонажей "Идиота" помышлял-думал наложить на себя руки? О той же Аглае, которая "раз тридцать" в детстве намеревалась отравиться, - уже упоминалось. Оказывается, и Тоцкий, доведший Настасью Филипповну до суицидального комплекса, тоже однажды - из-за неё же застрелиться хотел, о чём ядовито поминает Аглая во время свидания с соперницей.(-6, 570) Можно упомянуть и о неведомом нам дяде Евгения Павловича Радомского, "почтенном старичке семидесяти лет", застрелившемся из-за такой распространённой в те времена причины, как - растрата. Ну и, наконец, весьма характерно замечание, брошенное Настасьей Филипповной в адрес Гани Иволгина в сцене бросания пачки денег в камин: "Эй, сгорят (...) ведь после повесишься, я не шучу!.." (-6, 178)