Чтение онлайн

— Совсем большая стала! И все без мужа! Приезжай ко мне в Петрозаводск, такого жениха тебе подберем, что обо всех своих бесовских богах забудешь, войдешь в лоно Церкви нашей пресвятейшей!

— Ох, соблазняете, милейший! — рассмеялась я. — Глядишь — и приеду, не жаль женишков-то?

— А чего их жалеть? Коль строптивиться будешь, на конюшне вожжами отхлещет муженек. А коль не сможет, то так ему и надо, будешь, бестия, крутить им. С чем пожаловала ко мне, благородие?

— Светлость уже, Корнилий Евтиххевич. Волею Государя стала графиней.

— Э как… так я тебе мужа точно не подберу. Дело годное, Император просто так кого попало не одарует. Значит, заслужила. Так что хотела-то? — вновь перешел к делам купец.

— Вопрос у меня, дядя Корней, на пять тысяч серебром.

— Если с меня, то плохо. Если мне — хорошо!

— Это как посмотреть. Сейчас можно пять заплатить, а завтра десять получить.

— Гладко стелешь, — ответил Мижуев и откинулся в кресле.

И тут же вызвал приказчика, затребовав чаю с баранками. Своей простотой карельский делец кичился так, как мало кто умел показной роскошью и страстью подражать иноземному.

— Вот знаете, как у Вас в доме топят?

— Известно как, — удивился купец, — печками да каминами. Ничего нового не придумано.

— А вот мы на нашем заводе и придумали. Давайте поставим внизу паровую машину, которая будет воду греть и гонять ее по трубам в квартиры. От труб тех тепло будет по комнатам идти. Той же машиной будем воду в умывальни подавать. А еще проведем трубы от отхожих мест, чтобы нечистоты сразу в сортирные ямы сливались. И будет у Вас, дядя Корней, лучший дом в Петербурге: теплый, чистый, и не будет пахнуть… кхм… дерьмом, когда горшки выносят.

Мижуев призадумался. Опытный заводчик и известный скряга он быстро просчитал все недостатки и прелести предложенного усовершенствования. С одной стороны — расходы, да и знатных людей придется беспокоить, если затеять большой ремонт во всем здании. Но и прибыток мог стать существенным, ведь жильцы время от времени съезжают, заселяются новые, а тем можно цену ставить гораздо выше, ведь по удобствам дому равных не будет. Если даже за Императором горшок ночной через парадные анфилады выносят!

— Вонять из трубы будет, — засомневался купец.

— Крышкой трубу прикроем. Или из Англии можно ватерклозеты заказать. А можем и сами сделать, если разобраться в устройстве. Корнилий Евтихеевич, ежли Вы не согласитесь, я у себя в квартире такое отдельно сделаю. Надоело зимой просыпаться в сырости и стуже.

— Ты не горячись, Сашка. Тятя твой мне и так пособил при постройке, балки его железные сторицей окупились. Посчитай, что нужно, с Евграфом обсуди. Вложусь я, уговорила. Дело доброе может выйти. Сток в Фонтанку проведем.

— Не запретят? — усомнилась я.

— А куда, по-твоему, сейчас все горшки выливают? — усмехнулся Мижуев. — Запретят — переделаем. Евграфу скажу, чтобы мастеров прислал, пусть посмотрят, где и как твои трубы вести. Про ватерклозеты мысль хорошая. Дорого будет, но за проживание я тогда стрясу уже сейчас. Потом посмотрю, у себя в Карелии такое устрою, если толк выйдет.

С купцом мы чаевничали еще час, после я тронулась к дому с мыслью отдохнуть, но уже у дверей парадной навстречу из безликой кареты вышел Макаров.

И сообщил, что Спиридонов Николай Порфирьевич арестован и доставлен в Петропавловскую крепость.

[1] Томпак — сплав меди и цинка, примерно 88 к 12 процентам. Томпаковые самовары, из «самоварного золота», обходились дороже медных и никелированных.

[2] Сухое варенье — цукаты. В Петербурге появились со времен Елизаветы Петровны, пристрастившейся к этой сладости в 1744 году после угощения ее фаворитом Кириллом Разумовским. Киевский купец Семен Балабуха открыл лавку на Невском проспекте в доме под номером 3, где торговал «киевским сухим вареньем», подвинувшим в популярности многие кондитерские изделия, привычные петербужцам.

[3] ныне — Малые Колпаны

[4] Линия — в данном случае мера длины. Одна линия равна 2,54 мм.

[5] Имеется в виду Killingworth Billy, построенный Джорджем Стефенсоном в 1816 году.

Несмотря на то, что уже вечерело, в крепость я отправилась немедля. Александр Семенович такое рвение поддержал, его экипаж пристроился позади. Петербургский мост со вчерашнего происшествия уже починили, заменив поврежденные плашкоуты и настил, поэтому добрались быстро. На въезде тоже не задержались, Макаров рявкнул на караул, и шлагбаум тотчас поднялся.

Канцелярский указал править к Зотову бастиону, куда наши кареты также беспрепятственно допустили. У входа уже пришлось подождать, но к моему изумлению Спиридонова не вывели, а наоборот проводили нас сразу к нему в камеру.

Обстановка каземата нещадно давила, низкие своды, затхлый запах заставили мечтать побыстрее выбраться на сентябрьское прохладное солнце, но я упрямо шла вслед за Макаровым. Невзрачный тюремщик постукивал в такт шагам по связке ключей на поясе, чем извольно раздражал. Дойдя до нужной камеры, он отворил дверь и посторонился.

— Буду стоять снаружи-с. Как закончите, постучите или крикните.

Помещение, где содержался пристав, произвело еще более мрачное впечатление. Узкая койка, грязное… допустим, белье на ней, кривой столик, сохранявший свое вертикальное положение только вследствие того, что прислонен к стене. Ни стула, ни табуретки. И нестерпимая вонь от бадьи с нечистотами и чадящей лучины. Зарешеченное окно покрашено белой краской.

— Эй! Немедля убрать это! — брезгливо показал пальцем на отхожее ведро Макаров. — И принеси на чем сидеть!

— Немедля-с исполним! — угодливо поклонился караульный и кинулся исполнять.

Николай Порфирьевич сидел на койке, он весь ссутулился и будто постарел лет на десять. Встать он не потрудился, Александр Семенович такое проявление неуважения оставил без внимания. Спиридонов посмотрел на меня и грустно улыбнулся.

— Доброго вечера, Сашенька. Вечер ведь уже?

— Вечер, дядя Коля, — тихо ответила я.

В камеру протиснулся солдат с двумя крепкими табуретами, за ним давешний тюремщик принес канделябр на три свечки, которые поджег от лучины. Приятнее камера выглядеть не стала, скорее, полумрак скрывал всю ее неказистость и неуютность до этого. Кирпичные стены, не знавшие штукатурки, грубо отесанные доски на полу. И сырость, сырость, стекавшая крупными, холодными каплями по кладке.