Чтение онлайн

— Господин Спиридонов, — официально начал Макаров, — вы отказались давать показания, заявив, что будете откровенны только с графиней Болкошиной Александрой Платоновной. Верно?

— Все так, господин начальник Особого отдела, — согласился Николай Порфирьевич. — Благодарю, что не применили особые меры дознания и уважили просьбу.

— Графиня перед вами. Теперь ничто не мешает вам ответить на вопросы.

— Только Господь Бог, если будете вынуждать солгать.

— Мне, господин Спиридонов, не нужна ложь. В другом разе я мог бы принудить к нужным показаниям, получить орден за раскрытие злодеяния. Вам ли не знать, как это бывает.

Пристав не стал артачиться, возмущаться, а только кивнул.

— Но сейчас мне нужна только правда, которая поможет установить истину. Что на кону стоит, вам известно. Итак, когда вы в последний раз видели Степана Фролова?

— Степан был на службе вчера, утром по моему указанию отправился в Коломну опросить торговцев на Козьем болоте[1].

— По какой надобности?

— По расследованию об убийстве мещанки Терентьевой. В последний раз ее видели именно на рынке.

— Фролов возвращался с докладом?

— Никак нет. С той поры его не видел. Утром на службу не явился, а днем… меня вот сюда в гости пригласили, — хмыкнул Спиридонов.

Александр Семенович на ерничание пристава не повелся и продолжил допрос:

— Караульный Управы показал, что вчера утром вы с Фроловым долго стояли у входа, и вы ему что-то тихо говорили, а он важно кивал. Караульному показалось, что вы скрывали тему беседы, что показалось ему подозрительным.

Спиридонов устало прикрыл глаза, потер их и вздохнул.

— Господин начальник Особого отдела. Ваши тайные канцеляристы берут в оборот простого городового, который только вчера из деревни. Начинают задавать ему вопросы, от которых он начинает чувствовать в себе важность и служебное рвение. Вам ли не знать, как это бывает, — вернул он укол Макарову, который только усмехнулся. — Степану я отчитывал за неуместное рвение в выпивке, которое он покрывает необходимостью разговорить собеседника. И обещал ему отставку, если такое будет повторяться без должной причины. Но не в моих привычках орать на подчиненных, чтобы все вокруг слышали и боялись. Не работает это, знаете ли.

Александр Семенович по своей привычке некоторое время молчал, глядя в глаза Спиридонову. Но продолжил.

— Вас совсем не удивил арест.

— Удивил, конечно. Но с учетом того, что происходит, и во что я ненароком оказался втянут, удивление не стоило бурного проявления эмоций.

— Как вы объясните изъятые у вас рупии банка Калькутты?

— Что у меня изъяли? — не понял Николай Порфирьевич.

— Индийские деньги, — пояснил Макаров. Почти тысяча калькуттских рупий.

Я удивилась не меньше пристава, а еще подметила одну вещь. Талант не взбурлил, но встрепенулся. Нет, я по-прежнему не различала ложь, но эмоции стала чувствовать особенно четко. Поэтому для себя запомнила, что известие о неких индийских банкнотах Спиридонова изумило искренне.

— Бред какой, — пробормотал он. — Зачем мне индийские деньги? Где я, и где эта Калькутта?

— В Лондоне во многих банках вам обменяют их на фунты стерлингов.

— А причем тут Лондон? В Петербурге-то кто мне их поменяет? Дюпре?

— Может, и Дюпре, — согласился канцелярский. — А, может, и в Лондоне все же. Иначе зачем вам подорожная на проезд до английской столицы? На английском же языке с подробным описанием вашей внешности?

Николай Порфирьевич сник. В буре его чувств теперь преобладало отчаяние. Как если бы идеальный план, который не должен был дать ни одной осечки, вдруг рухнул. И это ввергло меня в ужас. Дядя Коля, державший меня еще малявкой на коленях, продался Компании!

— Где вы это нашли-то все? — спросил Спиридонов.

— Да прямо у вас в кабинете, в столе, — не стал скрывать этого Макаров.

— Какая глупость, — голос пристава звучал устало. — Кто ж будет такое прятать в столе своем, в кабинете?

— Может, с расчетом на то, что там точно искать не будут, потому как глупо?

Но Николай Порфирьевич только махнул рукой. Я смотрела на него с непониманием и обидой, за все время допроса не произнесла ни слова, но тут он сам обратился ко мне:

— Саша, я ни в чем не виноват. Просто поверь мне. Ты умная, ты освещенная. Разберись с этим, прошу тебя. И береги Государя. И Вам, господин начальник Особого отдела скажу то же — берегите Павла Петровича. И думайте тщательнее! Кто-то убирает фигуры с доски по пути к королю. Попытались взять ладью, — он кивнул на меня, — не вышло. Теперь убирают пешку. Не знаю, чем ко мне вызван такой интерес.

— Сложно измышляете, господин Спиридонов, — ответил Макаров. — Знаете такой принцип бритвы Оккама…

— Смешно, — прервал его пристав. — Только недавно мне Александра Платоновна про него рассказывала. Так что знаю. И пока ничего больше говорить не буду. Надо подумать самому. Так что хоть на дыбу посылайте. Саша, еще раз молю тебя — поверь мне. Не поверишь — Императора загубишь.

И опять я чувствовала искренность в его словах. Что ж это такое, почему талант говорит то одно, то второе? Где правда — в заботе Николая Порфирьевича о жизни Государя, или в злости, что не вышло обустроить злодейство и скрыться в Англии? Поэтому я просто поднялась и сказала, глаза в глаза:

— Я разберусь. И если ответ мне не понравится, бойтесь.

И стуком потребовала выпустить меня из камеры.

Макаров вышел за мной, позади послышался лязг закрываемого замка.

— Не будете протокол писать? — поинтересовалась я.

— Нет надобности. Давайте выйдем и поговорим.

На улице совсем уже стемнело, а у Зотова бастиона света мало. На карете Александра Семеновича кучер зажег фонарь, у него мы и остановились.

— Что скажете, Александра Платоновна?

— Не понимаю, — призналась я. — В чем-то он прав. Как-то слишком нарочито. В столе на службе находят английскую подорожную и индийские ассигнации. Что это за деньги такие? Никогда не слышала даже.

— И я тоже, — хмыкнул Макаров. — Но поинтересоваться сегодня успел. В Англии и в колониях ассигнации может выпускать не только государственный банк, но и частные тоже.

— Это же бред какой-то!

— Бред, — согласился канцелярский.

Если в России казначейские ассигнации при прошлой императрице чуть не ввергли страну в пучину финансовой катастрофы, то что могут натворить банкиры, которым дана такая воля!

— Но в самом деле так, и фунт их, как Вы знаете, больным себя не ощущает, деньга крепкая и уважаемая. А Индии есть три банка, которые выпускают свои ассигнации, которые могут приниматься и в метрополии, банк Калькутты — один из них. Мне сказали, что он сейчас по-другому называется, но ассигнации действуют.