Чтение онлайн

Я шла споро, однако Свет отзывался легко, и проверка задалась с невероятной скоростью. Талант улавливал малейшие колебания сил, при этом ничего необычного не обнаруживалось, даже старинная охранная нить, проложенная еще Александрой Энгельгардт, ныне Браницкой, по-прежнему была на своем месте. Подругу покойной императрицы Павел Петрович не жаловал, сослав, по сути, в ее поместье в Белой Церкви, но я не могла не восхититься филигранной работой. Тонкая струна Света опоясывает все окна Зимнего дворца, и если кто-то попытается пересечь ее именно снаружи, то в караульной раздастся тревожный звон. Сильна была племянница Григория Потемкина. Подозреваю, что ее «крючочек» воплотился в скандальной амурной связи с дядюшкой, в которую были вовлечены и ее сестры — Варвара и Екатерина[1]. И ведь до самой смерти князя Таврического любила его, приняв последний вздох отставленного фаворита иператрицы.

Никаких ловушек я так и не нашла, отчего облегченно перевела дух и улыбнулась Макарову. Дыня и Тимофей сохраняли бдительность даже здесь, и было это явно не напоказ перед начальником, а просто проявлением служебной сути. Александр Семенович удовлетворенно кивнул и спросил:

— Готова?

— К такому не подготовишься, — буркнула я, вздохнула и велела: — Ведите!

И меня повели. Наверное, члены Малого Государственного Совета[2] очень удивились, увидев графиню Болкошину на пороге залы, поскольку воцарилось потрясенное молчание. Охранники мои, конечно, остались снаружи, но покрасоваться своей статью и готовностью порвать за подопечную успели. Макаров поклонился императору и встал справа от дверей.

— А вот и Александра Платоновна, — радостно оповестил собравшихся Император. — Прошу любить и жаловать.

Конечно, все присутствующие меня прекрасно знали, а на появление в святая святых отреагировали по-разному. Как и на последующие слова Государя:

— Ее милостью остался жив я, о чем всех призываю помнить!

Константин Павлович, цесаревич, проявлял любопытство. Мани не обделил его талантом, но Свет Великого Князя слаб, не сравнится с ношей, которую несет отец. Однако других освещенных принимает как забавную диковинку, достойную изучения. Мне довелось разговаривать с сыном Государя много раз, и непросто было отказывать ему в ответах на вопросы о моих способностях, хотя я здесь в своем праве. При упоминании недавнего покушения на отца в чувствах наследника промелькнули страх, облегчение, ярость и благодарность.

Аракчеев почти никак не отреагировал на слова Императора, я почуяла только оттенок раздражения, который можно было бы объяснить злостью графа на то, что во всей этой истории он остался на вторых ролях, не оказал услугу, способную еще больше укрепить его влияние.

Петр Петрович Коновницын, военный министр. Еще в прошлом веке в чине генерал-майора был отправлен в отставку, поселился в своем имении, но, как выяснилось, не скатился в лень и праздность, а посвятил все свободное время образованию. Был замечен Императором вновь, и вот заседает в Совете. В эмоциях тоже только любопытство.

Министр финансов Канкрин Егор Францевич[3]. Умнейший человек, чьими усилиями сегодня денежная система России постепенно излечивается, хотя до полного выздоровления еще далеко. Ко мне проявил благодарность и восхищение.

Ростопчин. С ним все понятно, в глазах и чувствах только ожидание и интерес.

Вязмитинов, министр полиции. Не сказать, что я с ним хорошо знакома, но виделись часто. Сидит на нервах, в мыслях очень четко ощущается самоедство. Можно принять за страх последствий, ведь кто-то злоумыслил против Петра Павловича, а полиция бездействует. Хотя и не ее забота такое дело.

Козодавлев, министр внутренних дел. Мне он кивнул приветливо, от помыслов прямо веет искренней благодарностью.

Николай Павлович, третий сын Императора. Вернее, уже второй. Про него сложно сказать что-то определенное, странная персона. Вроде и образован, но как-то однобоко. Если часы не стреляют, то зачем тогда такие часы. Но при этом охоч до всяких технических новшеств, в чем лично я теперь его прекрасно понимаю и поддерживаю. С «чтением» эмоций здесь сложно — Свет с Николая скатывается, словно вода с жирной сковородки. Отца обожает, уверена.

И последний из присутствующих — князь Яков Иванович Лобанов-Ростовский. Миловидный сударь с веселым характером, отличается патологической честностью и страстью высказывать любую правду в лицо, за что и приближен недавно Павлом Петровичем, введен в Малый Совет. Ненавидит Аракчеева, который на такое отношение князя к себе демонстративно не обращает внимания. Впрочем, Яков Иванович так же на публику отворачивается, когда видит графа. Я ощущаю в его мыслях облегчение, смерть Императора, кажется, стала бы для сенатора трагедией.

Государь вопросительно приподнял бровь, но в ответ увидел лишь едва заметное «нет» движением головой. Своим вопросом он провоцировал сановников и наследников ярко вспомнить о заговоре, чьи последствия еще даже до конца не заштукатурены, а мне оставалось оценить их реакцию. Но никто не явил ярко ни злость, ни ненависть, ни сокрушение об упущенном. Как и говорил Макаров, прямым доказательством невиновности здесь присутствующих это быть не может, но позволяет исключить очевидное.

Или признать, что враг умен и хитер, в чем, правда, я уже и не сомневалась.

Павел Петрович показал одним только взглядом, что понял меня, и обратился ко всем.

— Так вот, господа, что мне делать со Сперанским нашим? Опять баламутит народ, смущает умы.

— На каторгу бы смутьяна, — ровным голосом ответил Аракчеев.

— Может быть, графиню Болкошину спросим? — хитро улыбнулся Император.

Я испугалась, честно признаю. Столь высокое общество мне не по плечу, так еще и сам Государь интересуется мнением.

— Я не знаю, о чем речь, Ваше Величество, — попыталась уклониться, но Павел Петрович не позволил.

— Опять он мне пишет о реформах, об ограничении прав дворянских и расширении прав подлых сословий. Призывает освобождать крепостных согласно Указу[4], понуждать помещиков к тому. Что скажешь?

А ничего я не могла сказать. Заботы крестьянства беспокоят меня мало, я о них почти ничего и не знаю. Но в разговор встрял Коновницын:

— Баловство все это, Государь! Нет счастья для мужика без пригляда барского. Ленив он и безграмотен.

— Что, повторять будете записку Карамзина[5] мне? — усмехнулся самодержцец.

— Да хотя бы ее!

— Так что скажешь, Александра? — посмотрел на меня Павел Петрович.

И все посмотрели, тем самым смутив еще больше. Но я зацепилась за слово «безграмотен» и стала развивать эту мысль:

— Не сильна я, Ваше Величество в этом вопросе, но одно точно могу утверждать — необходимо воспитывать и образовывать в России всех. И мещан, и крестьян. И даже крестьянских баб.

Это предложение вызвало бурное обсуждение и негодование. Было оно едва ли не революционным, потрясающим устои.