Самый жаркий день
Шрифт:
Рождественский вечер я провела в доме князя Волконского, где уже сложилась некая компания, часто собирающаяся там к удовольствию хозяина.
Первым в нее вошел Нестор, приведенный мной для осмотра старого генерала. Добровольные экзекуции с холодной водой Павлов осудил, попеняв Григорию Семеновичу на то, что возраст у него уже не юный, и сердечная мышца к резкой смене температуры уже не так добра. Князь расстроился, но все же выбил разрешение продолжить процедуры, при этом не переохлаждаться, отправляясь обязательно после обливания в тепло, но не кутаясь. Волконский же в ответ мучил врача расспросами о так любимых Нестором «маленьких организмах» и даже умудрился добыть где-то настоящий микроскоп! И пришлось господину Павлову раз в несколько дней радовать военного губернатора опытами с рассматриванием живых существ, глазу не видимых, и читать о них лекции. Итогом стало грозное распоряжение об обязательном поддержании телесной чистоты, мытье рук перед едой и кипячении воды перед употреблением. Полагаю, что исполнялось оно так себе, но в своем доме Волконский соблюдения правил требовал неукоснительно.
Полковники Кульмин и Петров в этот круг вошли как-то незаметно и естественно. Более молодой Федор Владимирович с шутливой галантностью принялся ухаживать за генеральской внучкой – миловидной, круглолицей Сашенькой. С ее матерью я даже оказалась знакома, хотя и весьма поверхностно. Ей принадлежал доходный дом на Мойке совсем недалеко от Зимнего дворца, а замужем она была за… главой Генштаба Петром Волконским, приходившемся ей очень дальним родственником из старшей ветви этого древнего княжеского рода. Правда, вместе они не жили уже более десяти лет.
Сейчас Кульмин весьма недурно аккомпанировал на пианино, а Сашенька, отчаянно фальшивя, вытягивала слезливый романс для услаждения слуха публики. Публика вежливо умилялась, хотя, наверное, как и я, с нетерпением ожидала окончания пытки. Голос у княжны оказался писклявым, совсем не сочетающимся с ее обычной манерой говорить. Но ей нравилось, и Мани ты с ним.
Полковник Некрасов. Николай Алексеевич походил на приземистую тумбу на кривых ножках, вряд ли сумел бы выстоять с саблей даже против мальчишки, на пистолеты смотрел всегда с испугом и брезгливостью, но умел внушить и страх, и уважение своим колючим взглядом. Как он сам сказал при нашем знакомстве: «Мое оружие – цепкий глаз, острый язык и остро наточенное перо». Формально он числился главным по интендантской службе, но все его сотрудники больше напоминали разбойный люд. Старались они как можно меньше попадаться на глаза, общались с начальником больше шепотом и часто приводили с собой кайсаков в пропахших лошадиным потом и дымом тулупах и лохматых шапках. Иногда после таких аудиенций Некрасов выходил довольный, но порой мрачнел, как осеннее небо, и бубнил себе под нос однотонный мотивчик. «Пу-пу-пуу…» – после такого музицирования полковник обычно запирался в своем доме и что-то яростно писал.
Сейчас Николай Алексеевич был расслаблен и вливал в себя уже пятый, кажется, бокал шампанского, оставаясь при этом подозрительно трезвым. Хотя при его небольшом росте, весил он, наверное, пудов семь[1], и хмельное пока битву с дюжим телом полковника проигрывало. Перед празднеством Некрасов шепнул мне, что на следующей неделе нам следует обстоятельно поговорить, ибо он уже готов предоставить все нужные сведения, которые для него в единую картину сложились.
Еще один член «клуба» – Муравьев Николай Николаевич. По приезду мне рекомендовали его как капитана, но в уже ушедшем году в знак признания его заслуг за путешествие в Хиву, офицер этот перепрыгнул сразу два чина и был произведен в полковники. Сведениями он обладал ценнейшими, но между нами как-то сразу проскочил холодок в отношениях, который никуда не делся и сегодня. В чем причина нашего взаимного неприятия, я уловить не сумела, но и сама ничего с этим поделать не могла, и Муравьев шагов для сближения не делал. Впрочем, миссии это пока не вредило, и по молчаливому обоюдному согласию все было оставлено так, как оно есть.
И последним… компаньоном являлся…
Нет, тут так просто не отделаешься!
Последняя персона, часто посещающая генеральский дом, была когда-то скандальной знаменитостью, но, как это водится, светом быстро забытая. И появление в Оренбурге Александра Андреевича Павлова вызвало поначалу бурю и даже попытку предания «сей девицы» анафеме от местной поповской братии.
– Надежда Андреевна, еще шампанского? – мило поинтересовался старый генерал.
– Ваше Сиятельство, Александр Андреевич!
Князь захихикал, но бокал наполнил и подал в дрогнувшую от гнева руку.
На самом деле Александр Андреевич Павлов[2] являл собой Надежду Андреевну Дурову, о чье судьбе стоило бы написать приключенческую пьесу. Дочь отставного гусарского ротмистра и выданной против ее воли за него мелкой полтавской помещицы, оказалась из тех дам, которых навязанная строгим главой семейства судьба не устраивала никак. В восемнадцать ей пришлось выйти замуж, она даже успела родить сына, пока не бросила семью, наплевав на осуждение и дурную молву. А после влюбилась в казачьего есаула и сбежала с ним.
И все это было бы скандальным, но не уникальным поступком, если бы не дальнейшие события. Оставив и казака, юная Надежда явилась в Коннопольский гусарский полк, назвавшись дворянином Александром Соколовым, и была принята туда товарищем[3]! Более того, поучаствовала в некоторых сражениях против французов, когда хитрый Марат решил потрогать за мягкое пузо старушку Европу, но обломал зубы о совместную мощь русской и австрийской армий. Каким-то образом тайна юного товарища открылась, шум поднялся страшный, и Дурову отправили в Петербург для разбирательства. К удивлению многих, Императора вся эта история не только развеселила, но и тронула, так и появился Александр Андреевич Павлов. Указом Государя Дуровой было дано удивительное право называться мужчиной с сохранением офицерского звания!
Теперь в зале оказались сразу два Павлова, нареченных так покойным Императором.
Женщина Дурова была весьма сомнительна на красоту, ее лицо казалось даже лошадиным, а вот мужчина Павлов вышел привлекательным эдакой странной, загадочной милотой. Не портили ее ни вытянутые вниз скулы, ни маленькие глаза. Несмотря на то, что не признать в штабс-ротмистре девушку было бы невозможно, в Мариупольском гусарскому, куда она была определена милостью Государя, случилась пикантная история. Дочь командира полка Клебека до одури влюбилась в странного корнета, который категорически отказался жениться на ней. Что взбрело в голову полковнику, неизвестно, но на Павлова-Дурову он обозлился без меры, хотя о природной натуре предмета обожания своего ребенка не знать не мог. Как он себе представлял свадьбу двух женщин, одному Господу известно, такой марьяж не мог быть позволен никому, будь даже обе дамы манихейками – закон и государственный, и божеский тут един. Поэтому Павлов перевелся в уланы, вздохнув с облегчением, так как помимо козней начальства даже на построение доброго гусарского мундира с положенным золотым шитьем у корнета денег не хватало, не говоря уже о поддержании образа лихого рубаки-мота.
Теперь же Александр Андреевич числился в отставке, но в тихом Сарапуле вот не усидел и явился в Оренбург с целью вновь послужить Отечеству. Поучаствовав в шведской войне, выслужив хороший чин, успокоения в душе он не нашел.
Я постоянно сбивалась в своих мыслях, называя сию персону то «он», то «она», хотя сам штабс-капитан требовал относиться к себе исключительно как к мужчине, одевался соответствующе и даже отказал собственному сыну в благословении на женитьбу, потому как тот посмел обратиться в своем письме к родителю как к «матушке». Послание полетело в огонь, а отпрыску пришлось отправлять новое, а потом объясняться со священником, показывая ответ с согласием, который плевался на сатанинское помутнение рассудка рабы Божей Надежды. Но вроде как сына этой грешницы все же оженил.
– Я – человек старый, новым веяниям не подверженный, – весело заявил Волконский. – Вижу перед собой даму, пусть и героическую. Амазонку! Чем Вам так не угодило Ваше естество? Бог дал нам разделение на мужчин и женщин, так не нам с Ним спорить.
– От женской доли мне только беды были, – буркнул Павлов. – Что может женщина в наше время? Ничего! Поэтому открыл Господь мне то, что я теперь не Ева, но Адам!
– Позвольте, – возразил полковник Петров, к Павлову интерес проявлявший именно как к даме, но больше из интереса со скуки. Будто решил попробовать взять эту странную крепость. – Вот Александра Платоновна – женщина, юная и красивая, но смотрите, сколь многого добилась уже. И заводом управляет, и наше дело возглавила государевым приказом. Но в мужское не одевается, от женского естества не отказывается.
Павлов посмотрел на меня взглядом побитой собаки. Мне стало неуютно, но тут только моя вина. Как и у Кульмина, эта особа возбудила во мне нездоровое влечение, и как-то очень быстро я затащила Александра Андреевича в постель. Никаких тайн под одеждой не оказалось, уда не обнаружилось, лишь обильно заросшее кучерявыми волосами лоно. Одного опыта для меня оказалось достаточно, ведь мои ласки были приняты с благосклонностью, но ответных получить не удалось – грешно! А теперь штабс-капитан намекал на повторение страсти, однако я столь же быстро остыла.