Чтение онлайн

Несмотря на весь драматизм сложившейся ситуации, Джулия не могла сдержать полуулыбки. Посмотрев на собеседника, она произнесла:

— Вот уж никогда не думала, что мне когда-нибудь придется предлагать тебе свои услуги…

Покачав головой, Кепвелл ответил:

— И я тоже…

Джулия, быстро приготовив кофе, поставила перед столь неожиданным посетителем небольшую чашечку саксонского фаянса с ароматным дымящимся напитком и, поудобней устроившись в кресле, произнесла:

— Я слушаю тебя…

И Мейсон, сделав небольшой глоток кофе, начал свое невеселое повествование…

— Дело в том, — произнес он, — что в последнее время я начал всерьез задумываться о своей жизни… Да, именно так. Меня всегда занимали вопросы, почему человек приходит в этот мир, каково его предназначение… Ты, наверное, помнишь, что все это началось сразу же после смерти Мери… — После этих слов Мейсон понизил голос, который сразу же зазвучал как-то глуховато. — Да, я начал размышлять над своей жизнью, и очень многое понял…

Джулия, посмотрев на Мейсона с нескрываемым интересом, спросила:

— И что же?..

— Ну, например, то, что я очень часто жил неправильно… Достоинство человека, Джулия — в его духовном начале, которое некоторыми людьми называется разумом, а некоторыми — совестью. Начало это, поднимаясь выше местного или временного, содержит в себе несомненную истину и вечную правду. И даже в среде несовершенного, в нашем мире оно видит свое совершенство. Начало это всеобще, беспристрастно и всегда в противоречии со всем тем, что пристрастно и себялюбиво в человеческой природе. И это начало властно говорить каждому из нас, что ближний наш столь же драгоценен, как и сами мы, и его права столь же священны, сколь священны и наши права. И это начало велит всем нам воспринимать истину, как бы ни была она противна нашей гордости, и быть справедливым, как бы это ни было невыгодно нам. Оно же, это начало, призывает всех нас к тому, чтобы любовно радоваться всему тому, что прекрасно, свято и счастливо, в ком бы мы ни встретили эти замечательные свойства. Это начало и есть луч, данный человеку свыше… Да, Джулия, я действительно заблуждался, не понимая всего этого, и только недавно наконец-то понял — почему…

Уэйнрайт осторожно перебила его:

— Почему же?..

Голос Мейсона Кэпвелла звучал все более и более напряженно:

— Заблуждения и несогласия людей в деле искания и признания истины происходят не от чего иного, как от недоверия к разуму; вследствие этого жизнь человеческая, руководимая чаще всего ложными представлениями, суевериями, преданиями, модами, предрассудками, насилием и всем, чем угодно, кроме разума, течет как бы сама по себе, а разум в это же время существует как бы сам по себе. Часто бывает и то, что если мышление и применяется к чему-нибудь, то не к делу искания и представления истины, а к тому, чтобы во что бы то ни стало оправдать и поддержать обычаи, предания, моду, суеверия, предрассудки… Заблуждения и несогласия людей в деле искания истины — вовсе не оттого, что разум у людей не один и не потому, что он не может показать им предельную истину, а потому, что они просто не верят в такую возможность. Да, Джулия, если бы люди поверили в свой разум, то быстро бы нашли способ сверять показания своего разума с показаниями его у других людей. А нашедшие этот способ взаимной проверки, быстро бы убедились, что разум — один у всех, на все человечество, и быстро бы подчинились его велениям… Когда я понял это, мне сразу же стало легче жить… Я стал следить за собой, я перестал гневаться на людей… Однажды я сказал себе, что с самого утра, только–только проснувшись, надо следить за собой… Надо сказать себе, едва ты только открыл глаза: сегодня, сейчас может случиться такое, что придется иметь дело с дерзким, наглым, лицемерным, низким и докучливым человеком. Такие люди часто случаются в нашей жизни… Такие люди, Джулия, не знают, что хорошо, а что — дурно. Но если я сам твердо знаю, что хорошо, а что — плохо, понимаю, что зло для меня — только то дурное дело, если я сам его совершу, — если я действительно осознаю это, то никакой дурной человек не сможет повредить мне. Ведь никто на целом свете не может заставить меня делать зло. Ведь зло — всегда только от бессилия. Да, я знаю, многие поражены изменениями, которые произошли со мной в последнее время, даже мой отец — СиСи, — он говорит, что ожидал от меня чего угодно, но только не этого. Многие осуждают меня. Конечно же, мне неприятно, что меня осуждают. Но как избавиться от этого неприятного чувства?.. Надо смириться, тогда, зная свои слабости, не будешь сердиться за то, что другие указывают на нее. Это не всегда может быть высказано в любезной форме, но и к таким замечаниям следует прислушиваться… Во всяком случае, каждый человек всегда поступает так, как ему выгодно только для себя. Я понял, что если буду постоянно помнить об этом, то ни на кого не стану сердиться, никого не стану бранить и попрекать, потому что если человеку точно лучше сделать то, что тебе не всегда приятно, то он по–своему прав и не может поступать иначе. Если же такой человек ошибается и делает то, что для него не лучше, а хуже, то в таком случае хуже бывает только ему самому… Такого человека можно пожалеть, но никогда нельзя на него сердиться… Глубокая река не возмущается, если в нее бросить камень; если же она возмущается, то она не река, а лужа… Точно так же и человек… Умный человек никогда не будет сердиться на оскорбление… Если он — действительно умный и глубокий человек…

Мейсон говорил совершенно ровно, спокойно; в этот момент он очень напомнил Джулии священника на воскресной службе.

«Нет, — подумала она, — этот человек вряд ли мог убить Лили Лайт… Наверняка, его действительно просто подставили… Но для чего?..»

Мейсон продолжал:

— Да, и я начал задумываться над своей жизнью… В том числе — и над той жизнью, которую многие называют повседневной… Я понял, что нельзя потакать телу, нельзя давать ему лишнее, сверх того, что его нужно… — Голос Мейсона неожиданно окреп. — Да, нельзя, нельзя… Это — большая ошибка, потому что от роскошной жизни не прибавляется, а наоборот — убавляется удовольствие от еды, от сна, от одежды, от всего, чем себя окружаешь… Стал есть лишнее, сладкое, не проголодавшись — расстраивается желудок, и нет никакой охоты к еде и к удовольствиям… Стал ездить на роскошной машине там, где мог просто пройтись пешком, привык к мягкой постели, к нежной, сладкой пище, к роскошному убранству в доме, привык заставлять других делать то, что сам можешь сделать, — и нет больше радости отдыха после тяжелого, изнурительного труда, нет радости тепла после холода, нет крепкого, здорового сна и все больше ослабляешь себя, и не прибавляется от этого тихой радости и спокойствия… Такие блага, такой комфорт — не в радость, а только в муку… Он не приносит ничего, кроме страданий и неудобств. Людям надо учиться у животных тому, — продолжал Мейсон, — как надобно обходиться со своим телом. Только у животного есть то, что действительно нужно для его тела, и такое животное довольствуется этим; человеку же мало того, что он уже утолил свой голод и свою жажду, что он укрылся от непогоды, согрелся после холода… Нет, — воскликнул Мейсон, — нет, он придумывает различные сладкие питье и кушанья, строит дворцы и готовит лишние одежды, любит различную ненужную роскошь, от которой по большому счету ему живется не лучше, а наоборот — куда хуже… Не расчет приучать себя к роскоши, потому что, чем больше тебе для твоего тела нужно, тем больше надо трудиться телом для того, чтобы накормить, одеть, поместить свое тело… Ошибка эта незаметна только для таких людей, которые тем или иным обманом сумели так устроиться, чтобы другие должны были работать не на себя, а на них, так что для подобных людей это уже не расчет, а дурное, некрасивое дело… Как дым изгоняет пчел из ульев, так излишества изгоняют из человека его лучшие духовные силы, — произнес Мейсон назидательным тоном.

Джулия, терпеливо выслушав этот пространный монолог, ни разу не перебила своего собеседника — она всегда отличалась чувством такта и умением правильно оценивать любую обстановку.

«Действительно, — подумала она, — не зря этого человека называют в Санта–Барбаре проповедником… Никогда бы не подумала, что он может так замечательно говорить о столь серьезных вещах…»

Когда Мейсон, наконец-то, окончил говорить, она спросила:

— Все, что ты мне рассказал — очень интересно… По я никак не могу понять, какое отношение твои рассуждения, очень абстрактные, кстати говоря, имеют к тому, что произошло?..

Мейсон тут же запротестовал:

— Такие рассуждения не могут быть абстрактными… Извини…

Джулия, тут же поняв, что она совершила непростительный промах, поспешила исправить допущенную оплошность. Она с улыбкой произнесла:

— Ну, хорошо, пусть будет по–твоему… Но то, что случилось с Лилиан Лайт…

— Дело в том, — произнес Мейсон, — что эта женщина помогла мне очень многое понять… Или, во всяком случае, мне казалось, что она помогла мне понять вещи, до которых, вполне вероятно, я дошел сам… Скорее — она помогла мне их для себя сформулировать…

— Ну, и…

— Так вот: я поверил ей, я почитал ее едва ли не за святую… Но потом мое восхищение сменилось жесточайшим разочарованием…

Уэйнрайт, с интересом посмотрев на своего собеседника, поинтересовалась:

— Вот как?.. Почему же?..

Мейсон замялся.

— Ну, это очень долго рассказывать… Просто в один прекрасный момент я понял, что Лили — совершенно не тот человек, каким пыталась все это время предстать в моих глазах… Она отрицала потребление алкоголя, находя его несовместимым с местом человека в мире — а сама украдкой пила бренди и виски… Говорила, что курение табака — страшный грех, однако я сам неоднократно заставал ее с папиросой в зубах… Однажды я спросил ее, почему ее слова расходятся с делом, на что Лили ответила, что таким вот образом она хочет искушать сама себя ко греху, чтобы побороть этот грех… Сперва я верил ей, но потом понял, что все это — чистой воды ложь. Однако сигареты и спиртное — все это оказалось пустяками в сравнении с глобальными целями Лили Лайт. Она просто охотилась за моими деньгами — никогда не забуду, каким хищным блеском зажигались ее глаза, когда она заводила разговор о деньгах… Я, считая себя честным человеком, так и сказал ей… С тех пор кривая наших отношений резко пошла на спад…

С этого момента лицо Джулии приобрело очень серьезное выражение.

— Вот как?.. Мейсон кивнул.

— Именно…

— А если не секрет — в каких именно выражениях ты сказал об этом Лили?..

Мейсон со вздохом произнес:

— Не секрет… От тебя, Джулия, у меня не может быть никаких секретов… Я сказал ей, что больше не верю ни единому ее слову, и что между нами все кончено… Честно говоря, цели, которые преследовала эта особа, — Джулия по выражению «эта особа» поняла, что Кэпвелл сознательно избегает называть ее имя. — Цели ее были далеки от тех деклараций, которыми она кормила меня каждый час… Я так и сказал ей об этом…

— И как же прореагировала Лили?.. — спросила Джулия после этих слов.

— Она сперва не поверила мне… Она никак не думала, что я способен сказать это ей, женщине, которую все время боготворил…

— А когда поверила?..

Мейсон, отодвинув от себя недопитый кофе, произнес в ответ:

— Когда поверила — начались истерики и скандалы… Она почему-то вбила в голову, что в меня вселился или злой дух, или дьявол, или что-то в этом роде… — Мейсон криво улыбнулся. — Да, так вот… Не знаю, говорила она это серьезно или притворялась — теперь это уже все равно… Скорее всего, это была уловка опытной аферистки и интриганки, она поняла, что теперь теряет меня безвозвратно.

Внимательно посмотрев на Кэпвелла, Джулия согласно кивнула:

— Вот–вот…

Она почему-то ощутила в себе радость за Мейсона, услышав из его уст выражение «опытная аферистка и интриганка».

Тот продолжал, стараясь не смотреть на своего адвоката:

— Скорее даже — не меня теряет, а те деньги, на которые она рассчитывала… Ведь я не был нужен ей, а если и был, то лишь как бесплатное приложение к моим же капиталам… Она начала угрожать самоубийством на моих глазах, плакала, билась в истерике, начала устраивать мне совершенно невообразимые, дикие сцены… О, это было просто ужасно!..