Чтение онлайн

— Но Сильвия, если ты сама восстаешь против любви, — заметил Вальтер, — то ты противоречишь природе, ведь она сделала это исключение. И сейчас я тебе все объясню, раз уже решился вправить тебе мозги. Это правда, каждый человек живет в своей шкуре раздельно от другого, и не только потому, что он должен так жить, но и потому, что он этого хочет. Ему нравится существовать обособленно от других, ведь он, в сущности, ничего не хочет о них знать. И всякий другой ему противен, если пытается влезть в его шкуру. Таков закон природы, я говорю лишь только то, что есть.

Сильвия обиженно поджала губы, но ничего не отвечала.

— Да–да, Вальтер прав, — сказал Самуэль Лагранж, — я как раз недавно, сидя в ресторане, наблюдал за одним идиотом. Он сидел, задумавшись, за столом, склонив голову на руки, двумя пальцами подпирал щеку, а третий засунул в рот. Скажете, что тут такого, в конце концов, это его рот, его пальцы. Но тогда мне подумалось, как бы он среагировал, если бы ему в рот сунул палец кто-то другой.

Шейла скривила губы.

— Я думаю, это было бы ему невыносимо до отвращения.

— Ну, так вот, — продолжал Самуэль Лагранж, — каждый человек испытывает отвращение к другому по самой своей природе. Физическая близость другого его угнетает, возмущает все его существо, и ему лучше удавиться, чем своим телом ощущать чужое тело.

— Хорошо, — сказал Дэвид Лоран. Но Самуэль Лагранж заметил:

— Не знаю, хорошо это или нет, во всяком случае, верно. Ведь щадя обособленность другого, человек, на самом деле, щадит только собственную обособленность.

— Но, Самуэль, ты отступил от темы, — вставила Сильвия, — ты обещал говорить о любви.

— Вот–вот, — Самуэль Лагранж воодушевился, — любовь — это исключение, сделанное природой. Почему-то брезгливый человек вдруг отступает от своих принципов, и его стремление оставаться наедине лишь со своей плотью неожиданно исчезает. Да так, что у того, кто видит это в первый раз, а видеть это в жизни обязан всякий, от удивления раскрывается рот.

— Знаете, — Сильвия приподняла стакан с водой, — у меня насчет любви совершенно иное мнение.

— Да? Это очень интересно, — Самуэль Лагранж посмотрел на Сильвию.

Та сразу же осеклась, но потом сказала:

— Вообще, в глубине своей души я верю в то, что существует любовь, какие бы мы гадости об этом чувстве здесь ни говорили. Вернее, я не то что бы верю в это чувство, скорее, мне хочется, чтобы любовь была. Но может быть, мне никогда в жизни не везло, и я не встретила человека, в которого смогла бы влюбиться.

— А я? — улыбаясь, произнес Самуэль Лагранж, — или Вальтер, разве мы не достойны любви?

— Не знаю, — Сильвия пожала плечами, — может быть, и достойны, но у меня нет к вам какого-то сильного влечения, душевного влечения.

Шейла посмотрела на симпатичную женщину. Ей понравилось ее замечание, и она решила ее поддержать.

— Действительно, я могу сказать вам свое мнение, конечно, если это вас интересует.

— Безусловно, интересует, — Самуэль Лагранж посмотрел на Шейлу.

Дэвид напрягся и тоже поднял голову от своей тарелки.

Шейла, сжимая в тонких пальцах бокал с вином, посмотрела на Самуэля Лагранжа, на Сильвию, на Вальтера, потом на своего мужа и, опустив голову, произнесла:

— Любовь — это не всегда физическая близость.

— Но ведь она сводится к ней и без физической близости нет любви, — возразил Вальтер.

— Нет–нет, мне кажется, что вы ошибаетесь, а может, ошибаюсь я. Любовь — это совсем другое, любовь — это душевная связь, душевная принадлежность одного человека другому, и если этого нет, то тогда только остается физическая близость.

— Что-то в вашем рассуждении, Шейла, неверно, — заметил Самуэль Лагранж.

— Нет, на мой взгляд, все как раз правильно. Ведь нет же физической близости между матерью и ребенком, между отцом и сыном, между сестрами, но они любят друг друга и готовы отдать один другому все, что имеют.

— Но ведь это не любовь мужчины и женщины, не любовь равноправных партнеров.

— Возможно, ваши рассуждения и правильны, но я абсолютно уверена, что без душевной близости не существует настоящей любви, я в этом убеждена, — Шейла осмотрела всех собравшихся за столом и опустила голову.

Все несколько мгновений молчали, не зная, как ей возразить.

— А, по–моему, Самуэль все-таки прав, — сказала Сильвия, — любовь — это полная потеря брезгливости. Иногда, когда вспомнишь, что с тобой происходило в жизни, становится гадко.

Дэвид недовольно поморщился. Ему показалось, что весь этот разговор лишен смысла и не очень-то уместен за обедом. Но в принципе, возражать ему не хотелось, ведь хозяин был доволен тем, что происходило у него за столом — и не терял аппетита. Да и Дэвид сам ел с аппетитом. Свежий морской воздух, отлично приготовленные блюда, отличное вино, негромкая музыка — все навевало спокойствие и, казалось, ничто не сможет его разрушить, даже не к месту произнесенный стишок.

Наконец, покончив с десертом, все поднялись из-за стола. Самуэль Лагранж предложил перейти на палубу. Уже смеркалось, на небе загорались первые звезды.

Шейла подошла к Дэвиду.

— Мы почти весь день провели с тобой порознь, — негромко сказала она.

— А ты, по моему, по этому поводу не слишком унываешь, — укорил ее Дэвид.

Шейла сперва хотела рассказать Дэвиду о предложении, сделанном ей Самуэлем Лагранжем, но потом почему-то передумала. Она представила себе выражение лица Дэвида, когда он услышит эту новость. Он и так достаточно неловко чувствовал себя на яхте, а тут еще такое сообщение. Конечно, отказ Шейлы мог бы придать ему уверенности в собственных силах, но Шейла стеснялась.

Стоя у поручней, Самуэль Лагранж и Сильвия о чем-то шептались.

Наконец, девушка отошла от него и приблизилась к Давиду. Но смотрела она на Шейлу.

— Шейла, вы не будете против, если я немного потанцую с вашим мужем? — и, не дожидаясь разрешения, она взяла Давида за руку.

Тому ничего не оставалось делать, как проследовать с ней на середину палубы.

Музыка зазвучала немного громче, и Дэвид почувствовал, что не может противиться желанию Сильвии, словно не он, а она вела его в танце.