Чтение онлайн

«Полагаю, это усилило бы его чувство собственной значимости», — усмехнулась Веледа, поддерживая общий юмор. Я не мог понять, зародилась ли между этими женщинами дружба, хотя знал, что они оценивали друг друга как достойных соперниц. «Чем вы можете мне помочь?» Для женщины-загадки Веледа могла быть довольно прямолинейной. «Я, правда, не знаю», — призналась Елена, всегда откровенная. «Но я обещаю попробовать». «Она хороша?» — спросила меня Веледа с оттенком искреннего веселья в глазах.

«Превосходно. Можете быть уверены, что она найдёт для вас самую выгодную сделку на рынке, если такая возможность вообще есть. Но, полагаю, вы понимаете, насколько мрачно всё это выглядит».

«О да!» — ответила Веледа унылым тоном. «Я знаю, что происходит. Когда великолепный Верцингеторикс был схвачен и доставлен в Рим Юлием Цезарем, его пять лет держали в глубокой яме, а потом выставили напоказ, высмеяли и казнили».

«Грубо», — сказал я. «Но разве ты не признался мне, что римский легат, захваченный вашими людьми, изначально был предназначен вам в дар, а на самом деле умер ужасной смертью — его пытали, задушили и утопили в болоте?» Патовая ситуация.

Веледа промолчала. «У генералов всё ещё есть свои триумфы», — сказал я ей.

«Ваши перспективы мрачны. Симон, козёл отпущения за войну в Иудее, погиб на Капитолии всего несколько лет назад, чтобы приумножить славу Веспасиана». «Клеопатра и Боудикка по-своему обманывали ваши толпы», — напомнила мне жрица.

«Не жди, что я принесу тебе гадюк в корзине с инжиром». «Ты знаешь Рутилия Галлика?» — спросила она. «Он жаждет славы и высокого положения. Он вторгся в Германию Либера и захватил меня в плен, чтобы моя гнусная смерть обеспечила ему достойную жизнь». «Я знаю его. Очевидно, он завысил свои ожидания относительно личной награды. Когда я его встретила, он был посредственностью».

«Я ничего плохого не сделала», — сказала Веледа, не интересуясь ни Рутилием, ни моей оценкой его. «Я сражалась за свой народ. Я ненавижу Рим за то, что он украл нашу землю и наше наследие».

Елена согласилась и выразила своё сочувствие. «Ваше общество так же прекрасно, как наше. До того, как Рим навязал себя материковой Европе, Кельтская империя процветала так же, как наша сейчас. У вас было великолепное искусство, искусная обработка металла, сеть дорог, золотая монета…» Мы, естественно, стремились к золоту. Они могли сохранить своё натуралистичное искусство; мы предпочитали воровать дизайнерские идеи у Греции. Наши великие люди хотели, чтобы их жирные лица сверкали на золотых деньгах. «Вы вели торговлю по всему миру», — продолжала Елена. Таков был наш стиль в интервью; она была терпимой и справедливой, я же — грубияном. «Вы были нравственным, цивилизованным народом с богатой духовной культурой, где уважали женщин, детей, стариков, больных и обездоленных…»

хорошо заботились…» В то время как мужчины были пьяными хвастунами, известными как тем, что затевали драки, так и тем, что падали духом или беспорядочно разбегались ещё до окончания войны. «Вы вправе спросить, — сказала Елена, — почему наша нация должна иметь преимущество? И у меня нет объяснений». «Есть», — спокойно ответил я. «Смотри правде в глаза, Веледа. Сейчас наше время». «Ты уже говорил это, Фалько». «И ты мне не поверил. Но с тех пор, как я слышал, бруктеры, ваше племя, восстали против вас. И вот вы здесь, пленник в чужой стране, больной, без гроша в кармане, без поддержки, в бегах — и отчаянно нуждаетесь в помощи. Ваше единственное счастье в том, что есть два человека, которые оба вам многим обязаны, и которые предлагают вам помощь».

Веледа отошла от воды озера, которая продолжала кружиться вокруг подола её юбки. Она отряхнула одежду, отводя мокрую ткань от лодыжек. Подбородок её был поднят. «Мне даровано убежище».

Я рассмеялся. «А как с тобой обращаются наши дорогие священники? — Держу пари, они тебя ненавидят».

Возможно, они посчитали себя обязанными принять вас, просто потому, что однажды, согласно легенде, Диана предоставила комнату в Тавриде кучке бездомных амазонок.

Но поверьте мне, ваши претензии уже шаткие. Когда Император попросит жрецов выдать вас, они это сделают. Не говорите мне, что это нарушит правила святилища. Единственное правило, которое имеет значение, будет таким: Император пообещает построить здесь новый храм или театр, и тогда жрецы обнаружат, что у них нет совершенно никаких угрызений совести по отношению к вам.

Конечно, это означало, что если бы мне удалось заманить Веледу обратно в Рим по ее собственному желанию, это сэкономило бы Веспасиану стоимость пожертвования нового храма.

Вот такие выгоды этот ворчливый старикан обожал. Он, возможно, даже выразил мне небольшую финансовую благодарность.

«Зачем твой мужчина это делает?» — взорвалась Веледа, обращаясь к Елене. «Он прославится, если вернет меня?»

«Нет», — спокойно ответила Елена. «Это его работа». Она не стала прямо говорить об оплате. «Но его этика включает в себя моральное мужество и сострадание. Если Маркус вернёт тебя Императору, он сделает это в своё время и, безусловно, по-своему. Так что, Веледа, учитывая, что тебя всё равно отправят обратно в Рим, тебе лучше пойти с нами сейчас. У Маркуса срок — конец Сатурна-алии; он сочтёт нужным завершить свою миссию в последний возможный день. Так что на какое-то время мы сможем позаботиться о тебе. Мы приведём Зосиме, чтобы он позаботился о твоём здоровье. Обещаю, что лично поговорю с Императором о твоём затруднительном положении. Пожалуйста, сделай это».

«Пожалуйста, приезжайте и проведите Сатурналии с нашей семьей в нашем доме».

Жрица решила, что Елена Юстина сошла с ума. Я и сам был не слишком уверен в себе, но именно так мы уговорили Веледу вернуться в Рим. Были и логистические проблемы.

Поскольку Веледа собиралась приехать добровольно, было бы невежливо надевать на неё верёвки или цепи, хотя я и принёс моток верёвки на луку седла. И я не собирался отпускать её на одну из наших лошадей; меньше всего мне хотелось…

Я должен был проводить её галопом на свободу, беззаботно взмахнув кельтским взмахом руки. Я приказал ей ехать в карете – после напряжённого момента, когда она впервые столкнулась с ледяной Клаудией Руфиной.

Нам не нужно было их представлять. Их столкновение было коротким. Темноволосая бетиканка Клаудия свысока посмотрела на золотистую Веледу, которая ответила ей тем же.

Я вспомнил, как Клавдия однажды вышла из себя и набросилась на Юстина; казалось вполне вероятным, что если мы позволим ей это, она нападёт на жрицу. Её глаза сверкнули; я подумал, не репетировала ли она, пока её служанки держали ручное зеркальце.

На какой-то безумный миг я ожидала, что здесь, на берегу озера, начнется женская драка. Примирение между этими женщинами было невозможным; даже Елена не пыталась взять на себя свою обычную роль миротворца. Каждая из них ненавидела другую всей душой. Веледа видела в Клаудии жалкую римскую коллаборационистку из покоренного народа, Клавдия же считала жрицу дикаркой. Любопытно, что моя приемная дочь Альбия, которая могла быть британкой, римлянкой или какой-то полукровкой, смотрела на них с самым недоуменным выражением лица, словно считала их обеих варварами.

Клаудия, плотно закутавшись в палантин, громко прошипела, что отказывается приближаться к этой женщине. Веледа, презрительно взглянув, отряхнула плащ и проворковала, что поедет снаружи кареты вместе с кучером.

Клавдия тут же ответила: «О, Марк Дидий, этот твой пленник, кажется, нездоров. Я из Бетики. Мы крепки; я поеду верхом, наслаждаясь свежим воздухом и сельской местностью».

Было неясно, считала ли Веледа себя моей пленницей. Но Клаудия вскарабкалась на седло рядом с возницей, выставив напоказ больше ног, чем, возможно, намеревалась, и приготовилась мерзнуть двадцать миль. Я видел, как Елена и Альбия почему-то переглянулись, затем забрались в карету и укрыли больную жрицу одеялами.

Я сказал Иакинту, что это его важный момент. Мы с ним будем сопровождать карету, а его обязанностью будет охранять жрицу, пока я буду занят.

Он выглядел озадаченным; он умел притворяться простаком. Я объяснил, что в таком длинном путешествии мне иногда приходится отрывать взгляд от Веледы, пока я организую еду или ночлег, отгоняю крестьян, пытающихся продать нам орехи Сатурналии, или прячусь за деревом, чтобы облегчиться и насладиться покоем вдали от него. «Можно мне меч?» Это было болезненным напоминанием о Лентулле. «Нет, нельзя. Рабы не носят оружия». «А как же Король Рощи? Я бы хотел с ним подраться, Фалько!»