Чтение онлайн

— Боже милостивый, да что с тобой! — воскликнула Николетт. — Ты даже хлеб уронил!

— Опять они, — сдавленно проговорил он.

Левая бровь у него странно подёргивалась, в глазах было незнакомое выражение — как будто он не узнавал знакомой с детства комнаты. Николетт обошла все углы. Нигде не было ни нор, ни щелей. Ей стало не по себе. Выдумывает он или ему, правда, мерещится то, чего нет? Она краем глаза посмотрела на мужа. Он спокойно хлебал суп, и лицо у него вновь стало обычным.

Наверху заплакал младенец. Николетт узнала голос Робера. Он всегда кричал звонко, в отличие от маленькой Бланки, голосок которой был пронзительным и вместе с тем хрипловатым. Николетт бросилась было на крик, но Окассен ухватился за её передник.

— Не уходи! Не бросай меня тут одного! Ты уйдёшь, и крысы снова выбегут!

Опять на его лице появилось это странное выражение. Почти так же менялось его лицо в детстве, когда его мучили ночные кошмары. Николетт охватил непонятный страх, к горлу подкатила тошнота. Она произнесла как можно спокойнее:

— Я недолго там буду. Перепеленаю Робера и сразу приду. Слышишь, он плачет?

— Он сейчас перестанет. Сядь со мной рядом, Николетт.

Она села. Крепко держа её за запястье, Окассен быстро заговорил:

— Я давеча видел очень дурной сон. Я проснулся и даже хотел бежать к тебе, но побоялся разбудить детей.

Вот в чём дело, поняла Николетт. Снова ночные кошмары, а он спит один. Надо оставлять ему на ночь не свечу, которая быстро сгорает, а масляную лампу.

— Успокойся, милый братец, — терпеливо сказала она, погладив его по щеке. — Зачем думать о снах? Сны — это неправда. Давай, ешь, пока похлёбка совсем не остыла. А мне надо перепеленать малыша.

— А тебе снятся сны, Николетт? — спросил он.

— Нет.

— Послушай, что приснилось мне — огромные нетопыри, страшные, как дьяволы. Они гонялись за мной по лесу, а там было темно... Помнишь, Бастьен рассказывал, что у него на родине водятся нетопыри, которые пьют человечью кровь?

— Нет, — твёрдо сказала Николетт. — Ничего я не помню. Мне надо к ребёнку, а ты ешь спокойно и не морочь мне голову.

Яблоки в этом году уродились замечательные — крупные, спелые, без единой червоточинки. Слуги собирали их и сразу складывали в корыта, чтобы подготовить для сидра. Николетт вышла во двор с маленьким топориком и собралась уже рубить яблоки, как вдруг услышала голос Урсулы. Тв смеялась, а Николетт так давно не слышала её смеха! Пожалуй, с тех пор, как подруга поняла, что беременна.

Оглянувшись, Николетт увидела, что Урсула стоит одна напротив дворового колодца. Смеётся и разговаривает сама с собой.

— Правда? Ты не обманываешь меня?

Помолчала немного и снова воскликнула удивлённо:

— Вы никогда раньше не предсказывали мне хорошего. Только всякую дрянь.

И после короткой паузы снова:

— Как бы я хотела, чтобы это сбылось!

Николетт поняла, что Урсула снова разговаривает с голосами. Ей снова стало не по себе, как когда Окассен пугался несуществующих крыс. Что это такое? Порча, колдовство или, как говорил Бастьен, душевная болезнь?

— Защити нас, пресвятая дева, — прошептала Николетт и перекрестилась.

И тут же услышала, как Урсула вскрикнула сердито:

— Как я могу забыть, если это сильнее меня?

Николетт не выдержала. Хотела пойти в дом, взять склянку со святой водой и побрызгать на Урсулу. Но в этот момент ворота открылись, и во двор вошёл незнакомый юноша, ведущий в поводу серого коня. Одет незнакомец был бедно, но чисто, и по благородной моде — в кафтан с двойными рукавами и тёмно-красные штаны. И его волнистые русые волосы были подстрижены, как у рыцаря или рыцарского оруженосца — спереди покороче, сзади падали до плеч. Но меча у юноши не было, а за плечами висела лютня в вышитом чехле.

— Благослови вас Бог, мадам, — поклонившись, сказал он. — Меня зовут Дамьен Маризи, и я, милостью божьей, трубадур и поэт. Не хотите ли вы и ваш супруг послушать песни, лэ и баллады?

— Проходите в дом, сударь, — вежливо отозвалась Николетт. — Матье, напои коня и задай ему овса. Идёмте, мессир Маризи, скоро мы подадим ужин.

Окассен тоже отнёсся к трубадуру доброжелательно. Усадил с собой за стол, налил вина и стал расспрашивать, что делается на белом свете. Маризи отвечал спокойно и любезно. Вообще Николетт заметила, что в нём был какой-то чистый внутренний свет. Этим он напоминал Бастьена, даже улыбался похоже — искренне и ласково.

— В Руане поймали страшного злодея, — рассказывал Дамьен. — Он убивал припозднившихся женщин. Причём, не ради грабежа или насилия, он уродовал им лица ножом.

— Экий нелюдь! — ужаснулась мадам Бланка.

— А в Париже изловили алхимика, который отрезал головы крысам и пришивал их к телам кошек. И такое животное оставалось живым, питалось и даже плодилось.

— Святый Боже! — воскликнула Николетт.

— Надеюсь, его сожгли? — спросил Окассен.

— Конечно, мессир де Витри, ведь это несомненно, колдовство.

Заметив, что Окассен побледнел, и бровь у него задёргалась, Николетт быстро проговорила:

— Теперь спойте нам что-нибудь, мессир Маризи!

Дамьен с улыбкой кивнул, достал из чехла лютню и заиграл. Мелодия звучала нежно, как плеск лесного ручейка, и голос у трубадура был красивый. Но Бастьен пел лучше, подумала Николетт. Она тотчас заставила себя отвести взгляд от пальцев, изящно перебирающих струны. И вдруг заметила, что Урсула, стоящая в дверях, улыбается Дамьену, и глаза её необычно искрятся. Трубадур тоже видел это и неприметно улыбался Урсуле.

«Боже мой! — с радостью подумала Николетт. — А ведь это её давняя мечта — бедный трубадур!»

— Ну, я думаю, спать пора, — объявил Окассен.

Он поднялся наверх вместе с Николетт и молча наблюдал, как она поправляет на колыбели ткань, которой завешивала младенцев от вечерней мошкары.

— Знаешь, я сегодня лягу с тобой, — сказал он. — Этот музыкант навёл на меня тоску своими балладами. А ты ведь уже ходила в воскресенье к мессе, значит, очистилась.

Николетт посмотрела ему в лицо. Он был спокоен, даже улыбался слегка.

— Хорошо, — смущённо проговорила она. — Тогда давай перенесём детей к Урсуле, а то они тебе спать не дадут.

Они вдвоём осторожно перенесли колыбель. Урсула ещё была внизу — стелила Дамьену на лавке в трапезной. Они увлечённо болтали и смеялись.

— Эй, ты! — крикнул Окассен. — Иди спать, дети сегодня будут у тебя.

— Сейчас, — не глядя на него, отозвалась Урсула.

— Не сейчас, а иди немедленно! — раздражённо приказал Окассен.

Видно было, что он разозлился, и его самого это смущает. И Николетт коснулось изнутри неприятное чувство. Как будто она приревновала Окассена из-за того, что тот ревнует Урсулу к трубадуру.