Чтение онлайн

Все засмеялась, кроме Окассена.

— А что смешного? — спросил он. — Мои сыновья далеко пойдут, я уверен!

Николетт в душе соглашалась с ним. Её мальчики начинали разговаривать и ходить раньше, чем дети всех знакомых женщин. Они схватывали всё на лету, от грамоты до боевых навыков. «А может быть, судьба возмещает мне так за сиротство, бедность и разбитую любовь?» — думала она.

Второй раз пришлось заночевать на постоялом дворе. Семья де Витри заняла сразу три комнаты.

—Зачем три? — возмущалась мадам Бланка. — Хватило бы и двух! В одной дети и слуги, в другой — вы двое да я.

— Матушка, я не желаю, чтобы кто-либо ночевал со мной и моей женой! — сердито сказал Окассен.

— Надеюсь, ты не возражаешь против Тьерри? — шутливо спросила Николетт, чтобы смягчить его грубость.

— Тьерри можно, — серьёзно ответил он.

Они заказали ужин и только уселись за длинный стол, как в зал вошли четверо путников. Двое, видно, пожилые супруги, были в богатой добротной одежде. За ними шёл слуга, крепко державший за руку молодого человека со странно дёргающимся лицом. Увидев семейство де Витри, юноша весь задрожал и спросил с ужасом в голосе:

— Кто эти люди? Они не заберут меня?

— Никто тебя не заберёт, сынок, иди спокойно, — не оборачиваясь, ответила женщина.

Они сели за стол, и только сейчас Николетт заметила, что запястье молодого безумца привязано к руке слуги прочной верёвкой.

Над столом Витри словно нависла каменная глыба. Все сидели молча, даже дети, стараясь не смотреть на Окассена. А он, наоборот, со страхом поглядывал на безумца за соседним столом.

— Кто будет сладкое? — быстро спросила Николетт. — Хозяйка сказала, у них есть абрикосовая пастила и медовые пирожки.

Дети оживились, и вновь потёк спокойный разговор. Но тут по залу прошла хозяйская собака, маленькая пушистая дворняжка. Увидев её, молодой человек за соседним столом завопил от ужаса и попытался схватить со стола нож. Отец молча влепил ему затрещину и отодвинул нож подальше. Окассен вздрогнул, как будто ударили его самого. И больше не смотрел в ту сторону, ел мало и совсем не разговаривал.

Николетт чувствовала, что в душу к ней влезает томительный холодный ужас. А вдруг вид сумасшедшего так напугает Окассена, что его болезнь вернётся? Она пыталась отвлечь его от мрачных мыслей. После ужина сунула ему в руки Тьерри и велела поиграть с ним, пока она уложит старших детей.

— Хорошо, — безучастно ответил он.

Когда Николетт вернулась в спальню, он сидел с малышом на кровати и терпеливо повторял:

— Покажи красный! А теперь жёлтый!

Перед ребёнком лежала жёлтая косынка Николетт и красный кошель Окассена. И он протягивал пальчик точно по команде.

— Он ещё не различает цвета, — с улыбкой сказала Николетт. — Он просто запомнил кошель и косынку.

— А вот тут покажи, сынок! — воскликнул Окассен, протягивая Тьерри свой рукав, на котором руками Николетт были вышиты алые, синие и жёлтые ромбы. — Где красный?

Тьерри ткнул в алый ромб . Окассен торжествующе посмотрел на жену.

— Боже, мне бы никогда не пришло в голову, что такого маленького можно обучать! — с искренним восхищением сказала Николетт.

— Тебя долго не было. Вот я и занялся этим.

— Я поговорила с той дамой... у которой больной сын, — сказала Николетт. — Знаешь, это совсем не то, что у тебя. Он переболел горячкой в три года, и с тех пор остался таким.

— Надеюсь, ты не сказала ей, что у меня бывает...

— Конечно, нет! Я сказала, что у моего двоюродного брата похожий недуг.

Окассен взял её ладони и прижался к ним лицом.

— Так страшно, сестричка, милая. Ужасно боюсь, что это вернётся.

— Мне тоже страшно, — прошептала она. — Давай, уложим Тьерри и приласкаем друг друга. От этого все страхи проходят.

Они добрались до Рюффая к обедне. Николетт с утра заплела маленькой Бланке волосы в косы, уложила их кольцами по бокам головы и украсила золочёными шпильками. И нарядила девочку не в самое лучшее, но весьма красивое платье, которое сама сшила ей накануне поездки. Платье было длинное, до щиколотки, и Бланка жаловалась, что она в нём, как связанная.

— И замечательно! Не будешь носиться, точно бешеная собака! — сказал Окассен.

И полдороги грозно предупреждал Бланку:

— Запомни, если я там хоть раз увижу, что ты бегаешь с мальчишками, надеру уши при всех!

— И с Реми нельзя? — сердито спросила Бланка.

— С Реми можно спокойно играть и разговаривать. Никаких мечей и дротиков. Ты поняла?

— Поняла, не тупая, — огрызнулась Бланка.

Имение барона де Рюффая поразило воображение семейства Витри. Это была странная смесь боевого замка и разбойничьего логова. В каждой башенке стояли стражники в кольчугах, огромные, свирепые даже на вид. Перед воротами был устроен ров с подъёмным мостом. Хорошо, что у Маризи в перемётной суме завалялся охотничий рожок. Он протрубил, и ворота опустились. Хотя стражники явно видели приезжих и до подачи сигнала.

— Ой, как интересно! — воскликнул Робер. — Я никогда не видел такого моста. И наша Бланка будет здесь жить?

— Ну, да, — сквозь зубы процедил Окассен. — Когда вырастет.

Рюффай встретил гостей с невероятным почтением. Вышел навстречу им в замковый двор в сопровождении целой толпы разряженных домочадцев и челяди. Один из слуг тащил серебряный кувшин с вином, второй — поднос с кубками. Рюффай обнял Окассена, поцеловал руки его жене и матери, каждого из детей чмокнул в щёчку, а маленькую Бланку подхватил на руки.

— Ох, какой красавицей ты становишься, детка! Настоящая принцесса!

И держа девочку на одной руке, стал самолично раздавать гостям кубки с вином.

— Выпьем за ваш приезд! Эй, на балконе! Заснули, мерзавцы?

С балкона грянула музыка. Подняв головы, Витри увидели целый оркестр с трубами, флейтами и барабанами!

— Боже, какая роскошь! — изумлённо проговорила мадам Бланка.

А Рюффай уже представлял членов своей многочисленной семьи и гостей, приехавших раньше, чем Витри:

— Это моя супруга, мадам Розальба! А это — её фрейлины, Маргарита, Фелиза, Коломба, Франкетта, Даниель.

Понятно было, что «фрейлины» — пресловутые шесть жён Рюффая. Все они были полной противоположностью официальной супруге, мадам Розальбе — худощавой брюнетке лет сорока. Наложницы, молодые блондинки или рыжие, все, как на подбор, пышногрудые, беззастенчиво пересмеивались. Мать Реми была самая младшая, примерно возраста Николетт, тоже светлая блондинка с большими серыми глазами. Держалась она скромнее прочих «фрейлин».