Чтение онлайн

Но что происходило на северо-востоке Камбоджи? Американская разведка хотела знать: бежали ли войска Северного Вьетнама на запад, оставив свои тайные базовые лагеря и пути снабжения, как это сделали их товарищи на юге? Горстке разведгрупп CCC, включая мою РГ "Калифорния", была поставлена задача ответить на этот вопрос.

Через два дня после того, как США начали вторжение, моя РГ "Калифорния" находилась на борту двух вертушек, снижавшихся на LZ на северо-востоке Камбоджи. Групповую рацию тащил штаб-сержант Гален Массельман, в остальном это был наш постоянный состав — Рекс Жако, Джон Янси, я и пятеро ярдов. Все было довольно стандартно, за исключением того, что на этом выходе у меня был примотанный к плечевой лямке снаряжения пневматический гудок, работающий от баллончика с фреоном. Это был мой последний трюк, призванный усовершенствовать наши приемы немедленных действий таким нестандартным способом, что NVA не знали бы, как на него отреагировать.

Мне пришло в голову, что горн, играющий сигнал к атаке кавалерии, может сбить с толку NVA во время перестрелки, но я не мог найти ни горн, ни того, кто мог бы уверенно сыграть на нем под огнем. Затем я вспомнил о работающих от баллончика пневматических гудках с футбольных матчей в старшей школе. Привыкший выполнять мои странные запросы, мой отец отправил мне по почте такой гудок, который я выкрасил в черный и примотал липкой лентой к своему снаряжению.

Когда мы высадились тем утром, на нас набросились полчища москитов, худшее из того, что я когда-либо видел, они кусали нас в губы, веки, любую плоть, не намазанную репеллентом. По мере того, как мы карабкались наверх, их становилось меньше, и к полудню мы оказались на вершине длинного гребня, тянущегося на север, в направлении, куда я хотел двинуться.

После обеда я дал Ангао, моему пойнтмену, знак идти по хребту на север, где джунгли редели, естественным образом образуя тропу. Мы показывали хорошее время. Около полудня мы услышали внезапный треск кустарника, звучащий, будто сквозь него со всех ног бежал человек. Я спросил Ангао, не думает ли он, что это солдат NVA. "Обезьяна", — прошептал он, выпятив нижнюю челюсть, как бабуин. Через полчаса джунгли поредели достаточно, чтобы мы могли видеть примерно на пятьдесят ярдов (45 м), а хребет слегка понизился, образовав котловину перед нами.

Мы двинулись в низину и — та-та-та-та-та-та — через котловину и справа в нас полетели трассеры. По крайней мере двадцать солдат NVA — АК, пулеметы, РПГ.

Мы тут же открыли огонь, и присели, оказавшись под трассерами. Но мы не могли отступать, потому что это означало бы направиться вверх по склону, под огнем противника. БА-БАХ! Разрыв РПГ. Мой первый магазин израсходован, я потянулся за гранатой, но моя рука нащупала пневматический гудок — я нажал на кнопку и держал целых пятнадцать секунд — Уаааа-аа-аа-аа-аа-ааааа… Когда я отпустил палец, стояла мертвая тишина. Северовьетнамцы убежали прочь, бросив свою выгодную позицию, испугавшись этого загадочного оружия янки!

Я повел команду влево, под гору, затем сдвоил след, и мы бежали целых десять минут. Ускользнув от преследователей, мы добрались до LZ, и через час были эвакуированы под слабым огнем с земли.

На опросе мы могли с уверенностью сказать, что северовьетнамская армия не покинула северо-восток Камбоджи.

Я отдыхал на паузе после нашей перестрелки с пневматическим гудком, когда однажды утром пилот "Кобры", уорент-офицер Эд Пауласкис, предложил: "Хочешь прокатиться?" Ему не пришлось спрашивать дважды. Через несколько минут я уже забирался на переднее сиденье пилота-стрелка этой боевой птички. "Кобра" была обтекаемой, всего три фута (90 см) шириной, с фонарем, опускающимся до моей талии; я был в восторге, когда Эд взлетел и завис над самой землей. Я попробовал взяться за ручку управления, но у меня не было достаточного опыта, чтобы удерживать ее ровно.

С другой стороны, как только мы набрали высоту, у меня не возникло никаких проблем с управлением этой чудесной машиной: мчаться на 100 узлах (185 км/ч), набирать высоту, пикировать и совершать виражи — вжух-вжух-вжух-вжух. Это был фантастический полет, лучший полет в моей жизни.

Позже выяснилось, что примерно в то же время, когда мы летали, неопознанная "Кобра"-ганшип несанкционированно пролетела на северо-восток Камбоджи и ударила по летнему дворцу бывшего принца Сианука неподалеку от Вирачей. К этому времени вечно плетущий интриги экс-монарх открыто заявил о своей поддержке Ханоя в войне. Тот, кто обработал ракетами его жилище, умело выбил все окна и разнес крышу дворца принца-плейбоя, оставив сверхсовременное здание непригодным для проживания. Кое-кто из разведчиков и даже несколько экипажей "Кобр" предполагали, что виновниками были мы с Эдом, хотя мы неоднократно отрицали это. Я не говорю, что разрушать его не стоило, просто это были не мы. Ни один из экипажей ганшипов так и не признался.

Еще несколько дней после того полета на "Кобре" я как будто еще оставался в воздухе, испытывая освобождающее ощущение полета, подобное сну парение над реальностью войны и боев. Это было великолепное чувство. Прошло, должно быть, дня два, когда однажды утром я вышел из комнаты нашей группы и услышал: "Бум!" Я поднял глаза и увидел, как над соседней казармой расцветает сизо-белое облако.

Белый фосфор.

Я бросился вперед, обогнул торец казармы — все было в огне, несколько ярдов пробежали мимо меня, крича, с клубами дыма от горящих в их телах частиц фосфора. Там лежал человек, американец, но я не мог понять, кто это. Передняя часть его тела приняла на себя весь выброс взорвавшегося фосфора. Я встал на колени рядом с ним, не в силах прикоснуться из-за бушующего фосфора. "Кто ты?" — крикнул я.

"Это я", — произнесла неопознаваемая фигура, "Чак Хейн", — радист из группы Миллера, человек, которого я хорошо знал, хороший друг. Мне нужно было задушить этот фосфор, перекрыть кислород. Мне было нужно одеяло, чтобы намочить его в находящейся в пятидесяти ярдах уборной. "С тобой все будет в порядке", — солгал я, вскочил, побежал в ближайшую комнату группы, выбил запертую дверь, сорвал одеяло с койки и бросился в уборную. Я вернулся через тридцать секунд, но там уже появился Джон Янси, поднял Чака на ноги и повел его, все еще горящего, в медпункт.

Однако пожар еще продолжался. Вместе с еще несколькими людьми я побежал среди пламени и дыма, чтобы скинуть куски горящего фосфора с груд гранат и ящиков с боеприпасами к 60-мм минометам. Чак выдавал боеприпасы своим ярдам для их следующего выхода, когда взорвался белый фосфор. В любую секунду все эти боеприпасы могли взлететь на воздух и убить всех в радиусе ста ярдов. Но мы вовремя потушили их.

После этого Жако, Янси и я пошли в клуб. Было десять утра, еще несколько часов до открытия, как указал менеджер клуба, мастер-сержант Ричард Смит. Но когда мы рассказали Дику о случившемся, он плеснул нам всем по двойной порции чистого виски. "Боже, благослови его", — сказал я, а Янси и Жако добавили: "За Чака" и "Чак". Мы влили его в себя. Тост был за Чака, но виски был для нас. Каждый, кто связывался с этим горящим фосфором, заслуживал Солдатской медали за то, что рисковал своей жизнью, пытаясь спасти чужую. Но что это было в сравнении с тем, что досталось Чаку? Никому из нас и в голову не пришло представить кого-либо к награде.

Было милосердием, что Чак скончался на следующий день в эвакуационном госпитале в Плейку. Буддийский священник был прав: ни одна пуля не коснулась его.

В тот же день я в одиночку поехал на джипе разведроты на стрельбище. Там никого не было. Я посмотрел на свое снаряжение, где висела моя граната с белым фосфором, идентичная той, что досталась Чаку Хейну.

В американских десантных подразделениях существует давняя традиция, что после фатального парашютного происшествия следует немедленно совершить еще один прыжок. Все подразделение получает свежеуложенные парашюты, поднимается на борт самолетов, и затем совершает прыжок на ту же зону выброски так, чтобы не оставалось времени для сомнений относительно того, насколько надежны парашюты, эффективна подготовка или правилен способ выполнения прыжка. Или готовность парашютистов покинуть самолет.

Видение ран Чака все еще ошеломляло мой разум, когда я смотрел на фосфорную гранату в своей руке. Ее железо было прохладным на ощупь. Чак уронил свою гранату на бетонную ступеньку, отчего корпус треснул. Когда он поднял ее, то почувствовал нарастающий жар — когда воздух достиг фосфора — и с любопытством поднес ее к лицу. Именно там была граната Чака, когда она взорвалась, в восемнадцати дюймах (45 см) от его красивого лица.

Хотел бы я не вспоминать то, что видел.

Я выдернул чеку, отвел руку, отпустил рычаг и метнул ее так далеко, как только мог. А потом смотрел: вспышка, белое грибовидное облако и ливень мерцающих, горящих осколков. Носить "вилли-питер" на собственном снаряжении означало, что рикошетящая пуля, осколок гранаты или выстрела РПГ могли расколоть ее с аналогичным результатом. Но я всегда носил. Так было нужно. Не было лучшего способа для быстрого и эффективного наведения авиаудара.