Чтение онлайн

Две недели спустя РГ "Гавайи" получила срочную задачу с уведомлением всего за сутки до того, как нас вертолетом снабжения перебросили в роту "В" Хэтчет Форс. Люди капитана Маккарли, которые так яростно сражались на Шоссе 165 шестью неделями ранее, перешли лаосскую границу к северо-западу от лагеря Сил спецназначения Бенхет в поисках любых признаков присутствия противника. Они не вступали в контакт, но предполагали, что за ними скрытно следует подразделение противника неизвестной численности. Роту "B" предполагалось эвакуировать через сутки, а мы должны были тайно остаться в надежде устроить засаду на следящих.

Тот день в роте "B" навсегда подтвердил мое желание не служить в Хэтчет Форс. Они там разговаривали — говорили в полный голос — во время операции. Разговор громче чем шепотом заставлял мое сердце колотиться, а дыхание учащаться. Хуже того, они жгли костры для готовки. Это меня чертовски напугало. Мне хотелось закричать: разве вы не знаете, что этот запах будет разноситься по ветру! В конце концов, капитан Маккарли успокоил меня и остальных членов РГ "Гавайи".

Когда на следующее утро вертушки начали вывозить роту "B", Дувр, Гмиттер, Джастис и я спели им на прощанье песню Роя Роджерса и Дейла Эванса "Счастливого вам пути". Мы тоже не шептались. Но двадцать минут спустя шум вертушек и самолетов стих, так что мы вернулись к тишине и скрытности, укрывшись возле LZ в надежде устроить засаду на следящих за нами солдат NVA. Никто не появился.

Мы проторчали в том районе большую часть дня, и в течение следующих четырех дней прошли по протянувшемуся с севера на юг хребту, являвшемуся границей Вьетнама и Лаоса. Наш переход не дал никаких полезных разведданных — лишь тот отрицательный результат, что там не было солдат NVA. За два года, что я занимался разведкой, это был всего лишь второй раз, когда я не обнаружил никаких признаков присутствия противника на цели.

Уставший, с болью в спине, когда наш вертолет приземлился на вертолетке CCC, я с нетерпением ждал холодного пива, а затем горячего душа, но никак не ожидал того, что увидел рядом с нашим "Хьюи". Там, рядом с Первым сержантом разведки Гейнусом, раздававшим холодное пиво, стоял Боб Ховард. Когда наши взгляды встретились, Ховард выдал свой фирменный прищур и ухмылку "да ладно". Мы пожали друг другу руки. "Ну, мои глаза не обманули", — сказал Ховард, — "это действительно ты. Джон, не могу поверить, что ты все еще здесь".

Вместо холодного пива Ховард предложил мне "пятую" [74] Джек-Дэниэльса. Я отхлебнул и вернул обратно. Лучшей родниковой воды я еще не пробовал. И никогда я не был так счастлив. Виски был хорош, но увидеть Боба Ховарда, черт возьми, это было потрясающе. Я познакомил его с Дувром, Джастисом и Гмиттером.

Затем я заметил, что его сержантские нашивки исчезли, сменившись планкой первого лейтенанта на воротнике, прямое производство в чин. Я встал по стойке смирно и отдал ему честь, я так им гордился. Ховард ответил на мое приветствие, хотя позже признался, что ему было неловко быть "остриженным" [75] лейтенантом, и он с нетерпением ждал, когда станет капитаном. Как наш новый командир разведроты он был на капитанской должности — но ему больше никогда не разрешат отправиться на задачу. Его представление к Медали Почета было утверждено, он лишь ждал церемонии у президента Никсона, где-то в ближайшие четыре или пять месяцев. Ему не нравилась эта цена славы — не участвовать в боях — но он решил, что, по крайней мере, сможет провести эти месяцы здесь, с нами, в Контуме.

Он шел с нами от вертолетной площадки. Я рассказал ему о том, как нашел тропу и установил мину. Он спросил: "Джон, сколько у тебя выходов?" Я не мог сказать, не считал. В конце концов, мы подсчитали: я побывал на двадцати двух выходах в тыл противника в Лаосе и Камбодже, возглавляя четыре разные группы, плюс еще семь или восемь коротких операций в Южном Вьетнаме.

Тем вечером я провел полчаса в душе, позволяя горячей воде массировать мою спину, пока я выпил два пива. Жизнь была хороша.

Несколько дней спустя, будучи на паузе, я шел по территории, когда встретил Ларри Уайта, бывшего Один-Ноль РГ "Гавайи", а ныне Наездника Кови.

Он улыбнулся. "Да, Пластикмен, ты же знаешь, что люди говорят о тебе?"

"И, Ларри? Что же?"

"Ты все в разведке, да в разведке. Не пора ли тебе присоединиться к нам?"

Я не совсем понял, что он имел в виду.

Он положил руку мне на плечо. "Мы думаем, что тебе стоит стать Наездником Кови".

Сидя рядом со мной в джипе на аэродроме Контум, Ларри Уайт зевнул и потянулся. Хотя к концу ноября 1970 года Ларри уже привык летать на Кови, для меня все это было в новинку, от моего серого летного костюма без опознавательных знаков до громоздкого спасательного жилета и блестящего новенького летного шлема. Сегодня должен был состояться мой первый полет.

Над нами прогудел OV-10 "Бронко", затем приземлился и порулил к нам. Он оказался больше, чем я себе представлял, красивая серая птичка с двухбалочным хвостом, напоминающая P-38 "Лайтнинг" времен Второй мировой войны. Этот самолет даже ощущался как истребитель. Пилот, молодой капитан ВВС, выключил правый двигатель, затем Ларри откинул ступеньку, чтобы я мог забраться на пустое заднее сиденье.

Опускаясь в эту узкую кабину, я чувствовал себя так, словно залезаю в загон, чтобы сесть на быка. Стоя на ступеньке, Ларри помог мне застегнуть ремни катапультного кресла, затем указал между моих ног на желто-черное кольцо размером с кулак позади ручки управления. "Если тебе нужно вырваться", — крикнул он, перекрывая шум левого двигателя, — "дергай это". Я кивнул. Он закрыл плексигласовый фонарь, отошел, показал мне большой палец, и пилот снова запустил правый двигатель.

У меня голова шла кругом от несущихся из наушников звуков пяти разговоров одновременно; где-то среди этого шума я услышал по внутренней связи голос пилота: "Привет, меня зовут Корки". Я не мог пожать ему руку; между нами был забитый приборами пульт управления, но увидел его глаза в маленьком зеркальце над головой.

Я кивнул. "Я Пластикмен".

На полосе он мгновенно взревел двигателями, отпустил тормоза, и мы покатились: плавное, мощное ускорение, затем легкий подъем в небо. На своем сиденье я сидел впереди двигателей, а пузыреобразный фонарь доходил мне до талии, давая прекрасный вид на Контум, быстро исчезающий позади нас.

Осматривая приборную панель, я увидел сбивающее с толку скопление приборов, датчиков, переключателей и радио — радио на радио и под радио. Пока мы мчались к Бенхету — быстрее, чем я когда-либо проделывал этот путь — я нажал кнопку переговорного устройства и спросил: "Как мне контролировать шесть радиостанций?"

"Запоминание позывных помогает", — ответил он, — "но я прислушиваюсь к голосам. Кто-то шепчет — это разведгруппа, они на FM-1. Мы говорим с вертушками на УВЧ; вибрации сотрясают пилота, так что он говорит с дрожью, как Джонни Кэш — "Это-о-о-о Бе-е-ее-елый Ве-е-е-еду-у-ущий". Летчики-истребители носят кислородные маски, они повышают их голоса на пару октав. Звучит так, будто они говорят, зажав носы. Они будут на УКВ. Обычно я управляюсь с ними сам".

Корки поинтересовался, насколько хорошо я справляюсь с перегрузками и перевернутым полетом. Прежде чем я успел сообразить, мы летели вверх ногами, затем нырнули в крутое пике и сокрушительный вираж с перегрузкой в несколько G, такой сильной, что у меня потемнело в глазах, когда кровь отхлынула от мозга. "Если чувствуешь, что темнеет", — посоветовал он, — "напряги мышцы живота, чтобы кровь прилила к голове". Это помогло, и я снова смог видеть, хотя его пикирования, кабрирования и перевороты испытывали мой желудок на прочность. Меня не стошнило, но мир еще долго вращался после того, как мы выровнялись.

"С тобой все будет в порядке", — решил Корки, когда мы влетали в Лаос.

В течение часа у нас случилась первая чрезвычайная ситуация. "Кови! Кови!" — раздался голос Дона Грина, Один-Два РГ "Техас" на фоне стрельбы. "Контакт! Контакт!" Пока мы мчались к ним, Один-Ноль Джон Гуд эффективно отработал немедленные действия, разорвал контакт и велел бежать, в то время как Один-Один Линн Мосс оборонял их тыл. Они не получили ранений, хотя Грин сообщил, что их преследовал взвод численностью около сорока человек.