Чтение онлайн

— Нет. Они будут по-прежнему жить на ферме. А ты — с нами.

— Почему?

— Потому, что твой дом теперь здесь.

У Эльмы задрожали губы и подбородок.

— Ма-ма! — заплакала она.

Мэри обняла ее.

— Не плачь, детка. Не плачь. Не плачь.

— Я хочу домой, к маме!

Мэри крепче прижала девочку к себе. Не дать бы собственному

сердцу разорваться на глазах у ребенка. Ибо никаким утешением

сердечной тоски не заглушить.

— Мы с тобой теперь одна семья, — медленно проговорила она. —

Мы обязательно поедем в гости к Хью и Кэтрин. Только не сейчас.

Теперь ты будешь жить здесь, с нами. И я буду твоей… второй мамой.

— Так не бывает.

— Бывает. У Кэтрин и Хью теперь тоже есть вторая мама. Ви-

дишь, как хорошо, что на свете для всех есть мамы…

Она замолчала, прижимаясь лицом к детской головке. Стараясь

не смотреть в глаза девочке, Мэри спустилась на кухню, накормила

ее, и та постепенно успокоилась. Не прошло и часа, как на Мэри

133

СЕРЕБРЯНЫЙ МЕРИДИАН

вновь посыпались вопросы. Эльма оказалась говоруньей, а мать, го-

дами тосковавшая по дочери, не могла теперь этому нарадоваться.

Тем более, что к бесконечным разговорам она давно привыкла

и порой шутила, что от них у нее мозоль на языке. В отличие от

только пытающегося говорить младшего брата Гилберта Уильям

расспрашивал окружающих обо всем с утра до ночи. Молчание

в доме воцарялось, только когда он засыпал. А спал он мало. Днем же

ни разу не было случая, чтобы он угомонился хотя бы на час. Он пе-

редвигался только бегом и говорил обо всем и со всеми, кто оказы-

вался рядом. Не найдя подходящего собеседника, он беседовал сам

с собой. Вот и теперь во дворе послышался шум и громкие прере-

кания. Кто-то обнаружил его у дверей мастерской и отогнал прочь.

Мэри покачала головой. Спасу нет! Давно уже для этого разбойника

любая хворостина больше смешна, чем страшна.

— Уилл, иди сюда — позвала Мэри, выглянув из окна.

Он скатился со ступеней мастерской и вбежал в дом. Мэри уса-

дила детей за длинный стол, над которым висели пучки сушеных

трав. Радостней дня давно не было в ее жизни. Оба тут же приня-

лись болтать о чем-то. Это выглядело трогательно и забавно —

удержаться от смеха было невозможно. Особенно смешили Мэри

их носы — будто все любопытство и вся порывистость двух одина-

ковых маленьких лиц сосредоточились именно в них. Со стороны

могло показаться, что они принюхиваются друг к другу. Все в доме

знали, что природа одарила Уилла удивительным обонянием.

Мальчишка обладал чутьем не хуже собаки, угадывая едва улови-

мые запахи. За это его особенно ценили на кухне. Нюх ребенка

служил прекрасным определителем свежести продуктов. Для

Джона, однако, эта способность сына в недалеком будущем стала

камнем преткновения при попытке начать его обучение в коже-

венной мастерской. Отец мечтал о сильном, ловком и умелом

преемнике и, радуясь выносливости сына, думал, что из него по-

лучится превосходный мастер. Не тут-то было. Джон со своими

помощниками занимался выделкой шкур. Их вымачивали, скоб-

лили, размягчали с помощью соли и квасцов, а перед просушкой

выдерживали в чанах с домашними и дворовыми отходами. На

первых порах каждый, кто начинал работать в кожевенных ма-

стерских, с большим трудом привыкал к чудовищным запахам

этого производства. Оказалось, что Уилл, несмотря на выносли-

134

ЧАСТЬ II. ГЛАВА II

вость во всем остальном, от нестерпимой вони заболевал много-

дневной рвотой и на какое-то время полностью терял обоняние

и частично зрение. С этим Джону, не терпевшему возражений, пришлось смириться. Теперь Уилл и Эльма с удовольствием тяну-

лись друг к другу, точно стараясь разглядеть что-то заметное

только им. Уилл был не единственным ребенком в семье. Второй

сын Джона и Мэри Шакспир — так произносили их фамилию

в родном городе — родился через два года после Уилла, и на время

заменил старшему брату того некто, с кем ему всегда хотелось го-

ворить и играть. До рождения брата громоотводом для его энер-

гии служили, начиная с Мэри и кормилицы, все живущие в доме, а за его пределами вся живность на скотном дворе. Уилл все и всех

втягивал в свой круг. Было и еще нечто, о чем знала только Мэри

и о чем она никому не рассказала. Месяца в два он, лежа в пелен-

ках, тихо заговорил с нею на непонятном ей языке. Он не гулил, не лопотал, не плакал, а говорил связно и спокойно, словно не-

пременно должен был ей что-то поведать. Но она не понимала, не

знала этого языка. Это не было ее фантазией. Ребенок начинал го-

ворить, как только она оказывалась рядом. Все так же негромко, подобно рассказчику в кругу внимательно его слушающих. По ин-

тонации она понимала, что младенец говорит о чем-то очень важ-

ном, а может, и главном для него. Это продолжалось месяцев до

четырех и закончилось так же неожиданно, как началось, и больше

никогда не повторилось. Научившись понимать, а потом ходить, он тянулся ко всем и всему, стремился за все схватиться, со всеми

обняться, до всего дотронуться. Вытаскивать его из погасшей

жаровни, снимать с веток кустов и деревьев, вылавливать из луж, оттаскивать от коров, овец и лошадей стало обычным занятием

каждого взрослого, кому он попадался на глаза. Он чувствовал

себя уверенно, спокойно и радостно только когда кто-нибудь на-

ходился поблизости. К счастью, рядом всегда оказывался кто-то, будь то человек, цыпленок или щенок. Когда пришло время начать

говорить, родители еще больше удивились. Их сын заговорил