Пока над мертвыми людьмиОдин ты не уснул, дотолеЦепями ржавыми гремиИз башни каменной о воле.Да покрывается чело, –Твое чело, кровавым потом.Глаза сквозь мутное стекло –Глаза – воздетые к высотам.Нальется в окна бирюза,Воздушное нальется злато.День – жемчуг матовый – слеза –Течет с восхода до заката.То серый сеется там дождь,То – небо голубеет степью.Но здесь ты, заключенный вождь,Греми заржавленною цепью.Пусть утро, вечер, день и ночь –Сойдут – лучи в окно протянут:Сойдут – глядят: несутся прочь.Прильнут к окну – и в вечность канут.1907Петровское
Владислав Ходасевич
(1886–1939)
«О, если б в этот час желанного покоя…»
О, если б в этот час желанного покояЗакрыть глаза, вздохнуть и умереть!Ты плакала бы, маленькая Хлоя,И на меня боялась бы смотреть.А я три долгих дня лежал бы на столе,Таинственный, спокойный, сокровенный,Как золотой ковчег запечатленный,Вмещающий всю мудрость о земле.Сойдясь, мои друзья (невелико число их!)О тайнах тайн вели бы разговор.Не внемля им, на розах, на левкояхРастерянный ты нежила бы взор.Так. Резвая – ты мудрости не ценишь.И пусть! Зато сквозь смерть услышу, другживой,Как на груди моей ты робко переменишьМешок со льдом заботливой рукой.12 марта – 18 декабря 1915
Путём зерна
Проходит сеятель по ровным бороздам.Отец его и дед по тем же шли путям.Сверкает золотом в его руке зерно,Но в землю чёрную оно упасть должно.И там, где червь слепой прокладывает ход,Оно в заветный срок умрёт и прорастёт.Так и душа моя идёт путём зерна:Сойдя во мрак, умрёт – и оживёт она.И ты, моя страна, и ты, её народ,Умрёшь и оживёшь, пройдя сквозь этот год, –Затем, что мудрость нам единая дана:Всему живущему идти путём зерна.1917
Эпизод
… Это былоВ одно из утр, унылых, зимних,вьюжных, –В одно из утр пятнадцатого года.Изнемогая в той истоме тусклой,Которая тогда меня томила,Я в комнате своей сидел один. Во мне,От плеч и головы, к рукам, к ногам,Какое-то неясное струеньеБежало трепетно и непрерывно –И, выбежав из пальцев, длилось дальше,Уж вне меня. Я сознавал, что нужноОстановить его, сдержать в себе, – но воляМеня покинула… Бессмысленно смотрел яНа полку книг, на желтые обои,На маску Пушкина, закрывшую глаза.Всё цепенело в рыжем свете утра.За окнами кричали дети. ГромыхалиСалазки по горе, но эти звукиНеслись во мне как будто бы сквозь толщуГлубоких вод…В пучину погружаясь, водолазТак слышит беготню на палубе и крикиМатросов.И вдруг – как бы толчок, – но мягкий,осторожный, –И всё опять мне прояснилось, толькоВ перемещенном виде. Так бывает,Когда веслом мы сталкиваем лодкуС песка прибрежного; еще ногаПод крепким днищем ясно слышитземлю,И близким кажется зеленый берегИ кучи дров на нем; но вот качнуло нас –И берег отступает; стала меньшеТа рощица, где мы сейчас бродили;За рощей встал дымок; а вот – поверхдеревьевУже видна поляна, и на нейКраснеет баня.Самого себяУвидел я в тот миг, как этот берег;Увидел вдруг со стороны, как если бСмотреть немного сверху, слева. Я сидел,Закинув ногу на ногу, глубокоУйдя в диван, с потухшей папиросойМеж пальцами, совсем худой и бледный.Глаза открыты были, но какоеВ них было выраженье – я не видел.Того меня, который предо мноюСидел, – не ощущал я вовсе. Но другому,Смотревшему как бы бесплотным взором,Так было хорошо, легко, спокойно.И человек, сидящий на диване,Казался мне простым, давнишним другом,Измученным годами путешествий.Как будто бы ко мне зашел он в гости,И, замолчав среди беседы мирной,Вдруг откачнулся, и вздохнул, и умер.Лицо разгладилось, и горькая улыбкаС него сошла.Так видел я себя недолго: вероятно,И четверти положенного кругаСекундная не обежала стрелка.И как пред тем не по своей я волеПокинул эту оболочку – так жеВ нее и возвратился вновь. Но толькоСвершилось это тягостно, с усильем,Которое мне вспомнить неприятно.Мне было трудно, тесно, как змее,Которую заставили бы сноваВместиться в сброшенную кожу… `СноваУвидел я перед собою книги,Услышал голоса. Мне было трудноВновь ощущать всё тело, руки, ноги…Так, весла бросив и сойдя на берег,Мы чувствуем себя вдруг тяжелее.Струилось вновь во мне изнеможенье,Как бы от долгой гребли, – а в ушахГудел неясный шум, как пленный отзвукОзерного или морского ветра.25–28 января 1918
Вариация
Вновь эти плечи, эти рукиПогреть я вышел на балкон.Сижу – но все земные звуки –Как бы во сне или сквозь сон.И вдруг, изнеможенья полный,Плыву: куда – не знаю сам,Но мир мой ширится, как волны,По разбежавшимся кругам.Продлись, ласкательное чудо!Я во второй вступаю кругИ слушаю, уже оттуда,Моей качалки мерный стук.Август 1919Москва
Ищи меня
Ищи меня в сквозном весеннем свете.Я весь – как взмах неощутимых крыл,Я звук, я вздох, я зайчик на паркете,Я легче зайчика: он – вот, он есть, я был.Но, вечный друг, меж нами нет разлуки!Услышь, я здесь. Касаются меняТвои живые, трепетные руки,Простертые в текучий пламень дня.Помедли так. Закрой, как бы случайно,Глаза. Еще одно усилье для меня –И на концах дрожащих пальцев, тайно,Быть может, вспыхну кисточкой огня.20 декабря 1917 – 3 января 1918
Стансы
Уж волосы седые на вискахЯ прядью черной прикрываю,И замирает сердце, как в тисках,От лишнего стакана чаю.Уж тяжелы мне долгие труды,И не таят очарованьяНи знаний слишком пряные плоды,Ни женщин душные лобзанья.С холодностью взираю я теперьНа скуку славы предстоящей…Зато слова: цветок, ребенок, зверь –Приходят на уста всё чаще.Рассеянно я слушаю поройПоэтов праздные бряцанья,Но душу полнит сладкой полнотойЗерна немое прорастанье.24–25 октября 1918
«Как выскажу моим косноязычьем…»
Как выскажу моим косноязычьемВсю боль, весь яд?Язык мой стал звериным или птичьим.Уста молчат.И ничего не нужно мне на свете,И стыдно мне,Что суждены мне вечно пытки этиВ его огне;Что даже смертью, гордой, своевольной,Не вырвусь я;Что и она – такой же, хоть окольный,Путь бытия.1920
Музыка
Всю ночь мела метель, но утро ясно.Еще воскресная по телу бродит лень,У Благовещенья на Бережках обедняЕще не отошла. Я выхожу во двор.Как мало всё: и домик, и дымок,Завившийся над крышей! Сребро-розовМорозный пар. Столпы его восходятИз-за домов под самый купол неба,Как будто крылья ангелов гигантских.И маленьким таким вдруг оказалсяДородный мой сосед, Сергей Иваныч.Он в полушубке, в валенках. ДроваВокруг него раскиданы по снегу.Обеими руками, напрягаясь,Тяжелый свой колун над головоюЗаносит он, но – тук! тук! тук! – не громкоЗвучат удары: небо, снег и холодЗвук поглощают… «С праздником, сосед».– «А, здравствуйте!» Я тоже расставляюСвои дрова. Он – тук! Я – тук! Но вскореНадоедает мне колоть, я выпрямляюсьИ говорю: «Постойте-ка минутку,Как будто музыка?» Сергей ИванычПерестает работать, голову слегкаПриподнимает, ничего не слышит,Но слушает старательно… «Должно быть,Вам показалось», – говорит он. «Что вы,Да вы прислушайтесь. Так ясно слышно!»Он слушает опять: «Ну, может быть –Военного хоронят? Только что-тоМне не слыхать». Но я не унимаюсь:«Помилуйте, теперь совсем уж ясно.И музыка идет как будто сверху.Виолончель… и арфы, может быть…Вот хорошо играют! Не стучите».И бедный мой Сергей Иваныч сноваПерестает колоть. Он ничего не слышит,Но мне мешать не хочет и досадыСтарается не выказать. Забавно:Стоит он посреди двора, боясь нарушитьНеслышную симфонию. И жалкоМне, наконец, становится его.Я объявляю: «Кончилось!» Мы сноваЗа топоры беремся. Тук! Тук! Тук!.. А небоТакое же высокое, и так жеВ нем ангелы пернатые сияют.15 июня 1920
«Люблю людей, люблю природу…»
Люблю людей, люблю природу,Но не люблю ходить гулять,И твердо знаю, что народуМоих творений не понять.Довольный малым, созерцаюТо, что дает нещедрый рок:Вяз, прислонившийся к сараю,Покрытый лесом бугорок…Ни грубой славы, ни гоненийОт современников не жду,Но сам стригу кусты сирениВокруг террасы и в саду.15–16 июня 1921
Ласточки
Имей глаза – сквозь день увидишь ночь,Не озаренную тем воспаленным диском.Две ласточки напрасно рвутся прочь,Перед окном шныряя с тонким писком.Вон ту прозрачную, но прочную плевуНе прободать крылом остроугольным,Не выпорхнуть туда, за синеву,Ни птичьим крылышком, ни сердцемподневольным.Пока вся кровь не выступит из пор,Пока не выплачешь земные очи –Не станешь духом. Жди, смотря в упор,Как брызжет свет, не застилая ночи.18–24 июня 1921