Чтение онлайн

ственников, что она одинокая.

— Ну, даже если и так. Тебе то полюбасу не даст, гы гыг.

— Да хорош! Я вот чё думаю сделать...

Далее следует описание детального плана охмуре

ния незнакомой мне Ольки с анатомическими по

дробностями первого полового акта, который случит

ся между партнерами после посещения «суши кафе

там одного». И пока второй гопник цокает языком и

стучит рукой по лавке, будто описанный акт любви

происходит на его глазах, я думаю о всей уебищно

сти нашей интеллигентской философии умиления на

родными массами. Опыт семнадцатого года, когда

воспетый Тургеневым крестьянин из «Бежина луга»

пожег и разворовал все вокруг, никого ничему не на

учил. Так и мы еще вчера, со всем нашим интеллек

туальным багажом и хорошими семьями в бэкграун

де, под водку слушали «Пластмассовый мир побе

296

Сергей Минаев

дил» и рассуждали о том, как простые люди из да

леких городов России, в которых мы никогда не бы

ли, левым фронтом снесут к ебеням всех этих порт

фельных инвесторов, депутатов, чиновников, ментов

и гэбню вместе с их расфуфыренными шлюхами, а

мы будем выезжать на пепелища Жуковки с «зеркал

ками» или «лейками», чтобы делать красивые полу

постановочные фото для фейсбука.

И вот меня с простыми людьми разделяет тонень

кая доска. Только, в отличие от тех ребят из наших

разговоров, эти не слушали Летова. И даже если я

скажу им про свое сочувствие их классовой борьбе

и желание влиться в их «левый фронт», это не поме

шает им отмудохать меня по полной программе. По

тому что их «левый фронт» — это засадить «Ольке»

и «нагрузить кого нить».

— Ладно, надо завязывать, — резюмирует первый

гопник, — пора домой валить, время четыре утра.

— Типа того, — соглашается второй.

— На крышу добьешь? — слышится звук рассте

гиваемого зипа.

— Не знаю. А ты?

— Давай кто выше!

— Со скамейки или с земли?

— Давай со скамейки!

Сначала по крыше моего домика скатывается хилая

россыпь капели, потом два потока усиливаются, град

тяжелеет и падает как то с паузами, видимо, ублюдки

долго тренировались испражняться порционно, но

точно. Наконец все стихает, гопники, довольные соб

ственной меткостью, решают «курнуть на ход ноги».

Москва, я не люблю тебя

297

Крыша начинает протекать. Капли мочи трудово

го народа падают мне на лицо. Я закрываю глаза.

Как в детстве. Если ты никого не видишь, то и тебя

никто. Смешанное чувство бессильного стыда и па

нической злобы. Бешеное желание — выскочить на

ружу и уебать первого из них бутылкой по голове, а

дальше будь что будет. Но врожденное чувство соб

ственной физической слабости еще сильнее вжима

ет в стенки домика.

Поменяться бы сейчас местами с тем психом из

вращенцем с зайчиком, который ко мне за деньгами

приходил. Уж он то бы не забился в домик. Завалил

бы этих лохов без размышлений о философии и ре

волюционном сознании.

В сущности, всю жизнь, еще со школы, я мечтал

быть таким парнем. Счастливым человеком, живу

щим в мире, где все плохие парни наказаны или бу

дут наказаны. Человеком, у которого есть связи, деньги и женщины. Этаким ковбоем в постмодерни

стском смысле.

У меня нет ничего такого. По совести сказать, и

меня нет. Так, одни паспортные данные и прописка

в хорошем районе. Я крыса, загнанная в угол. И для

меня даже сырого подвала не нашлось, только домик

на детской площадке. Перед глазами лишь тени, в ду

ше — страх. И мне бы сейчас испариться, да меша

ет стена позади, остается только броситься от стра

ха вперед. Знать бы еще, на кого.

Гопники уходят. Я отхлебываю водку, надеваю на

ушники и нащупываю кнопку плеера: 298

Сергей Минаев

Я ранен светлой стрелой, меня не излечат.

Я ранен в сердце чего мне желать еще?..

...Но словно бы что то не так, Словно бы блеклы цвета,

Словно бы нам опять не хватает тебя, —

шепчет БГ, высвобождая из памяти какие то полу

стертые образы. Спиртное ясности мыслям не добав

ляет, зато оживляет забытые было страхи. Чеченцы

не перестанут меня искать и рано или поздно найдут

и убьют. Скорее рано. Убьют не из за того, что нена

видят, и не из мести, а просто потому, что так поло

жено. Это их порядок вещей, а я в него влез, да еще

и кейс прихватил. В общем, все справедливо.

И главное, ведь никого моя смерть не всколыхнет.

Я не журналист, не политик и не бизнесмен. Просто

Денис с Остоженки. Друзья, конечно, выпьют на по

минках, Света, скорее всего, всплакнет. Пару раз во

время посиделок знакомые будут говорить что то

вроде: «Как сказал бы Денис, — ты чего, хипстер?».

Потом уйдет мода на хипстеров, и про меня совсем

забудут. Все как у Баркова: Жил грешно, и умер

смешно.

И эта холодная пустота фразы — «про меня сов

сем забудут» — разливается по всему телу. Кажет

ся, руки не поднять, до того страшно.

Каждое литературное произведение или кино, описывающее последние минуты жизни героя, обя

зательно позволит себе цыганочку с выходом — «в

этот момент вся его жизнь, с самого рождения, про

неслась перед глазами». Не верьте этому бреду, я вам

Москва, я не люблю тебя

299

точно говорю. Зная, что неминуемо склеишь ласты, ни о чем таком не думаешь.

Думаешь о том, что скоро ты уже не увидишь мос