Чтение онлайн

— Почему — еж? — опешил Борис.

А вы похожи на ежа. Добрый внутри — колючий снаружи, — пояснила Ника. — Каждый человек похож на какое-то животное. Но не всегда внешне, чаще внутренне. Ну и как ты это определяешь — кто на кого похож? — поинтересовался Борис. Очень просто. Достаточно на мгновение закрыть глаза и подумать о каком-то человеке, представить себе то животное, на которое он похож. То, что придет на ум первым — то животное — то и есть этот человек. Так же и с цветом. Ваш цвет серый. А какой цвет у мистера Девилсона? — спросил Борис. Черный, — не задумываясь, ответила Ника. Но крысы, они же серые, — возразил Борис. Ну, не знаю, — неуверенно ответила Ника. — Просто мне кажется, что его цвет черный. Ну, ладно, — согласился Борис. — А что ты думаешь об этом человеке? На кого он похож? — Борис головой кивнул на Роджера. Бармен? Сейчас подумаю, — сказала Ника. Она подняла лицо вверх и, закрыв глаза, посидела так несколько секунд. На медведя, — выпалила она, открыв глаза. — Он сильный. Уверенный в себе, спокойный, но если его разозлить, то кому-то несдобровать. Его цвет бордовый. Похоже на то, — сказал Борис. У тебя цепкий взгляд. Ну а этот? — Борис кивнул на сидящего рядом человека с профилем мелкого грызуна. Похоже, тому не отдыхалось. Он поминутно заглядывал в лежащий у него на коленях портфель, что-то перебирал там, словно проверяя его сохранность, на минуту успокаивался, но затем, движимый какими-то сомнениями, лез в него снова. Этот? — улыбнулась Ника. — Сейчас подумаю, — сказала она. Похоже, эта игра начинала ей нравиться.

Через секунду она выдала ответ.

— На кенгуру, — сказала она. — Цвет — хаки.

Борис взглянул еще раз. Действительно: кенгуру, лучше не придумаешь. И цвет — хаки.

— А сама ты кто? — спросил он Нику.

— Не знаю. О самой себе трудно судить непредвзято. Для этого надо взглянуть на себя со стороны.

М-м-да, — протянул Борис. — Наверное, ты права. Если бы люди могли видеть себя со стороны, то они были бы ангелами. Ты совсем не пьешь, — заметил он. — Не понравилось пиво? Просто я немного от него отвыкла, — сказала Ника. Спросить для тебя какой-нибудь сок? — предложил Борис. — Хотя я сомневаюсь, что он здесь есть. Спасибо, не надо, — сказала Ника. — Мне уже пора домой, я обещала маме прийти пораньше. Мама говорит, что в юности она была дрянной девчонкой, за что до сих пор расплачивается. Меня в этом отношении она считает своей точной копией. Стараясь блюсти мою нравственность, она пытается взять под контроль всю мою жизнь. В частности, она решила ужесточить контрольно-пропускной режим. Прямо как в армии, — засмеялась она. — Подъем, отбой, обед и война по распорядку. Тогда я тебя проведу, — сказал Борис. — Пойдем? Пойдем, — согласилась она.

Уходя, Борис кивнул Роджеру: запиши на мой счет, на что в ответ тот только покачал головой, безнадежно махнув рукой. “Я тебя предупреждал” — читалось в его взгляде.

Где ты живешь? — спросил Борис Нику, когда они вышли из бара. Здесь недалеко, улица Независимости, — сказала Ника. А что, у нас еще остались улицы с такими названиями? — удивился Борис. — Анахронизм чистой воды. На улице Независимости живут независимые люди — от них уже ничего не зависит, — скаламбурил он.

Улица Независимости находилась в старой части города. На другой, новой половине Орбинска улицы носили космополитические названия: New York street, La rue Paris, Das berlinische Boulevgard, был даже Пекинский проспект. Борис с Никой шли мало освещенными улицами, на которых, как казалось, время прекратило свой бег еще сорок лет назад. И всю дорогу Борису не оставляло ощущение, что за ними следят. Вроде, боковым зрением кто-то прорисовывался сзади, маячил у них за спиной, но, обернувшись, Борис не успевал срисовать их докучливого сопровождающего. Ближе к ночи жара немножко спала, дул легкий ветерок, и усыпанное звездами небо настраивало на романтический лад. И, если бы не это спинное чувство ведущейся за ними слежки, Борис бы чувствовал себя помолодевшим минимум лет на десять. Он читал Нике стихи, стихи Высоцкого. В них было все: и лирика, и не проходящая социальность, без лишних сантиментов дозированная жесткость и близкая Борису по духу философия.

Я умру — говорят, мы когда-то все умираем.

Съезжу на дармовых, если в спину сподобят ножом.

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем.

Не скажу про живых, а покойников мы бережем…

Ника молча слушала и просила читать еще, и Борис читал. Он прочел ей “Я не люблю” и “Балладу о ненависти”. “Балладу о любви” он закончил читать, когда они подошли к ее дому. Про себя Борис отметил, что этот двор ему знаком.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала Ника. — Моя бабушка живет здесь. Мама хотела остановиться в гостинице, но бабушка настояла, чтобы мы пожили у нее. Мама говорит, что эти стены напоминают ей о ее ошибках молодости и добавляют ей морщин. А мне здесь нравится, — сказала она. — Ну, будем прощаться?

— Я хорошо провел время, — сказал Борис.

— Я тоже, — ответила Ника. — Мы завтра встретимся? — спросила она.

— Где? — спросил Борис. — Может мне зайти за тобой?

Нет, — быстро ответила Ника, — сюда приходить не надо. Днем я занята, иду с мамой в косметологическую клинику. Давай встретимся в баре в семь часов. По-моему, это не самое лучшее место для девушки, — засомневался Борис. Зато там не скучно. Там все живые, хоть и грубоватые. А в этом молодежном клубе все какие-то одурманенные, заторможенные. Улыбаются, а глаза пустые. К тому же ты забыл, мне восемнадцать лет — я взрослая. Ну, не совсем как ты, но все же. Я помню, что ты взрослая, — улыбаясь, сказал Борис. — Тогда до завтра. Доброй ночи, — пожелал он. Доброй ночи, — ответила Ника. — Спокойных снов.

Ника приподнялась на цыпочки, и Борис ощутил на своей щеке ее губы. В это время, в одном из окон на втором этаже вспыхнул яркий свет. В окне появился чей-то силуэт, и Ника отпрянула назад. Уже, прежде чем ее поглотила черная пасть подъезда, она остановилась и помахала Борису рукой. Он махнул ей в ответ. Перед тем как уйти, Борис поднял наверх глаза и посмотрел на светившееся окно. Силуэт в окне был женский, она маячил в окне, и как будто кого-то выссматривал.

По пути назад Борис устроил себе разнос. Какого черта ты делаешь, Ласаль, говорил он себе. Морочишь голову восемнадцатилетней девчонке? Стихи ей читаешь? Ты бы еще серенады под ее балконом пел. Захотелось новизны ощущений? Ласаль, ты больной. Возвращайся к Лорне, она тебя вылечит. Эта женщина как раз про тебя.

Шаркающие шаги за спиной заставили Бориса отвлечься от своих мыслей. Он обернулся Позади него, метрах в двадцати под сенью каштанов маячила чья-то тень.

— Ну, что еще? — крикнул ей Борис. — Может, хватит прятаться? Поговорим как настоящие мужчины.

В ответ на это предложение тень отделилась от дерева и вышла на освещенное место. Это был все тот же полоумный старик со странной греческой фамилией. Ну, вот, мрачно подумал Борис, сейчас он бухнется на колени и будет нести свою религиозную околесицу. Но вместо этого старик подошел поближе и произнес будничным тоном профессионального попрошайки:

— Слушай, мужик, будь человеком — подкинь пару монет. Трубы горят — спасу нет.

Борис оторопело посмотрел на бродягу. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, подумал он. Может, у этого лжесумасшедшего просто белая горячка. Еще чего доброго придется от него отбиваться, но не бить же его, в самом деле, больной человек. Борис с сомнением посмотрел на этого достойного представителя люмпен-пролетариата. Тот обнажил в улыбке гнилые зубы и настойчиво спросил:

— Ну, так что, фратер, как насчет монет?

Мы подходим к деревне. Взвод развернут в боевом порядке. Цепь движется медленно, опасаясь засады. Пахнет смертью и разложением. Солдаты во взводе такие же крестьяне, как и те, с другой стороны, с которой они воюют. Грубо говоря, их и солдатами нельзя назвать. Никто из них не проходил никакой подготовки. Но к войне они привыкли, они выросли с ней. Здесь воюют, не переставая лет пятнадцать. В Африке родилось целое поколение, которое кроме войны ничего не видело: самому старшему из них двадцать два года, остальным не более восемнадцати.

Дозорные передают, что впереди все спокойно. Мы входим в деревню. Здесь подозрительно тихо: не мычат коровы, не визжат свиньи, не кудахчут куры. Не видно и самих жителей. То ли они нас все-таки заметили и попрятались, то ли мы наткнулись на заброшенную деревню. Таких в Сомали сегодня немало. Мы проверяем крайние хижины — там пусто. Но запах смерти все сильнее. Я подхожу к самой большой хижине, очевидно, это дом деревенского старосты или местного колдуна, он же знахарь, при надобности акушер и ветеринар. Когда я вхожу во внутрь, меня чуть не сбивает с ног ужасающий запах, настоящая вонь, из-за которой я сначала даже не могу понять, что открывается перед моими глазами. Здесь, по-моему, вся деревня: мужчины, женщины, старики, дети. Судя по запаху и степени разложения, они здесь лежат около недели. Женщинам распороли животы и отрезали груди, мужчин расстреляли. Старикам, экономя на патронах, просто перерезали горло, детям размозжили головы. На всей груде тел шевелится черный ковер справляющих пиршество мух, а лица мертвых обелила смерть, как будто на черной коже лежит легкая изморозь. Хотя откуда ей здесь взяться, в этом климате.

Я смотрю, как завороженный не в силах оторвать взгляд от этого сюрреалистического кошмара. Апофеоз войны нового тысячелетия. К горлу подступают спазмы. Сзади подходит сержант и чуть задерживается рядом со мной. “Каратели”- равнодушно говорит он и идет дальше. Смерть здесь стала обыденностью, даже такая как эта. Внезапно раздается пронзительный свист, и земля вздрагивает от взрыва. Очнувшись, я выбегаю из этого могильника на божий свет. Еще один разрыв, совсем рядом. Деревню обстреливают из минометов. Я пытаюсь выйти из зоны обстрела, но взрывная волна бросает меня на землю. Сверху сыпятся ошметки чего-то вонючего и на меня падает что-то тяжелое и склизкое. Это снаряд попал в хижину с трупами, и один из них взрывом кинуло прямо на меня. Я даже не пытаюсь его скинуть, он может защитить меня от осколков. Похоже, это труп женщины. Из распоротого живота на меня сыпятся копошащиеся черви. Я их не стряхиваю. А все больше и больше вжимаюсь в негостеприимную чужую землю…