Чтение онлайн

– Потерпи немного, – сказал Делани, сжимая в руках свежий снег, чтобы сделать его податливее. – Смотри, как надо…

Затем он слепил снежок и отдал его Карлито.

– Теперь можешь бросать, малыш, – сказал Делани, сделав соответствующий жест. – Бросай снежок.

Карлито неуклюже запустил снежный комок левой рукой, одетой в варежку, в направлении снежной горы и довольно засмеялся. Потом захватил ещё снега в обе руки.

– Погоди, – сказал Делани. – Чуть притормози. Надо сжать и посчитать. Раз, два, три, четыре, пять – понял? – На этот раз снежок у малыша получился, он бросил его на три фута, прямо в ближний сугроб, и захлопал руками в варежках: «Се-зок! Се-зок!»

А потом Делани получил промеж лопаток. Он обернулся к банде юных снайперов – строителей укреплений и крикнул:

– Стоп! Прекратить огонь!

Его слова не смогли пробиться сквозь снег и ярость сражения. Из засады доносились колкости, Карлито выглядел встревоженным. Но Делани рассмеялся, поднял его левой рукой и посадил себе на плечи. И они поспешили удалиться с этой ничейной земли, где, впрочем, ничто не могло напомнить малышу о его маме.

Они свернули направо на Хадсон-стрит, двигаясь по широкому проспекту в южном направлении. Поездов на эстакадной дороге видно не было. Уличные фонари не горели, из чего Делани сделал вывод, что буря вызвала перебои с электричеством, отчего, в свою очередь, не работала Эл [9] и замолкла телефонная сеть. Бары и продуктовые магазины были открыты, в помещениях горели свечи, и на улице возникало ощущение вечеринки, как на улице Горация, только в десять раз больше. Не так, как на Таймс-сквер прошлой ночью, если, конечно, такое происходит на Таймс-сквер каждый Новый год. Но очень похоже. Хотя, скорее, больше напоминало Брейгеля. В нескольких итальянских лавках, включая обувное ателье Нобилетти, на стёкла были наклеены первые страницы «Ньюс» и «Миррор», где красовался мэр Ла Гуардия, принимающий в полночь Нового года присягу. Заголовки кричали: ЭТО МЭР ФЬОРЕЛЛО [10] и ВОТ НАШ МЭР! И Делани понял, что всё ещё не прочёл газеты. Он удивился, почему это вдруг на Хадсон-стрит чествуют республиканца – в самом сердце района, который его отец называл Тамманилендом, вотчиной демократов. Конечно, причина была уникальной, поскольку Фьорелло стал первым мэром-итальянцем – спустя пятьдесят лет после того, как первые итальянцы сошли с пароходного трапа на острове Эллиса. Их называли «б/д», что означало «без документов». А теперь один из них стал мэром величайшего города Америки. Гордость племени. Однако никаких других следов политики на Хадсон-стрит видно не было. Здесь были только снег и дети. А ещё ощущение стихийного бедствия, которое всегда приводило Нью-Йорк в особый восторг. И производило впечатление на самых юных, которые потом будут вспоминать это в трепетных снах, совсем как пурга восемьдесят восьмого года, которую припомнил Делани в это утро. А Карлито этот день, возможно, будет сниться всю оставшуюся жизнь.

Они наконец добрались до ресторана «Анджела» ровно в тот момент, когда на западной части улицы снова включили электричество. Это вызвало радостные вопли и усиление обстрела снежками, и Делани спустил малыша с плеч и поторопил его зайти внутрь ресторана. Подумал: «Вот чёрт, Грейс, ты должна была бы быть здесь, с нами. Ты должна прошептать что-то на ушко своему сынку. Этому милому сбитому с толку мальчишке, которого ты оставила в моих неумелых руках. Чёрт бы тебя побрал».

За столиками сидела дюжина посетителей – пары, компании по четверо, некоторые из них как раз задували запасные свечи, поскольку восстановленное электричество добралось до «Анджелы». Зал заполняли ароматы чеснока и масла, и где-то сзади, у кухни, внезапно заиграло радио, передававшее итальянскую музыку. За одним из столиков в углу четверо политиков-демократов хмуро уставились в тарелки со спагетти, один из них курил сигарету, не прерывая трапезы. Делани попытался вспомнить имя того, кто выглядел как главный. Он теперь судья. Друг отца. С прошлой полуночи республиканцы и этот проклятый Ла Гуардия завладели мэрией, и мир этих политиков перевернулся вверх дном. Каждый из них кивнул Делани, и все с любопытством глянули на Карлито.

В другом углу сидел Ноко Кармоди, его чёрный котелок возвышался над ирландской физиономией, словно отлитой из розового бетона. С ним было ещё трое профсоюзных деятелей пониже рангом. Делани отсалютовал Ноко, приложив пальцы к своей профсоюзной кепке, и глаза того просветлели. Он улыбнулся, держа в руке вилку с намотанными на неё спагетти, и выставил вверх большой палец свободной руки, жестом показав: надо поговорить. Они были знакомы ещё со школы, а прошлым летом Делани спас его жену от перитонита, когда у неё разорвало аппендикс. Он вдруг осознал, что половина всех присутствующих уже бывала у него на приёме в то или иное время.

Затем сзади возникла громадная улыбающаяся женщина, подошедшая, чтобы поприветствовать его; на ней был толстый слой косметики, а в мочки ушей были продеты золотые гвоздики, на которых болтались золотые кольца. Груди у неё были громадных размеров, а верхняя пуговица блузки была расстёгнута, выставляя напоказ ложбинку между ними. Оливкового цвета кожа была покрыта мелкими капельками пота от кухонного жара. Её широкий белый передник был завязан за спиной.

– Анджела, с Новым годом! – сказал Делани.

– И вас тоже, Док, – сказала женщина шершавым от табака голосом. – А кто эта маленькая кинозвезда?

– Мой внук. Он поживёт у меня немного.

– Немного – это сколько? – спросила она мягко и бросила на Делани взгляд, говорящий: это должно принести трудности и неприятности.

Делани пожал плечами. «Пока не знаю».

Анджела кивнула, вздохнула и отвела их за небольшой столик в углу, где Делани повесил драповую куртку мальчика на стенной крючок, а сверху приладил своё пальто и кепку.

– Погодите, – сказала Анджела. – У меня есть на что его посадить.

Она ушла в служебную часть, прошла через кухню и вернулась с высоким стульчиком. Затем поставила мальчика на пол и повязала ему на шею салфетку. Подняв откидной столик, плотно усадила малыша на сиденье, опустила столик и придвинула стул к столу. Всё это она умело проделала за несколько секунд. Мальчик сидел справа от Делани, идеальное расположение для левши.

– Хотите моллюсков? – спросила Анджела. – Я раздобыла немного в Джорджии. Всего лишь два дня назад. До того, как снег остановил движение поездов.

– Дай минутку подумать, – сказал Делани. – Я обещал ему спагетти, потому…

– Я ему положу детскую порцию, а вам?

– Почему бы нет? Спагетти. С моллюсками…

Пока они ожидали, карие глаза малыша метались по заполненному людьми залу в сигаретной дымке и по картинам, висевшим на охряных стенах. Неаполитанский залив. Вид Палермо. Обе работы отдавали ностальгией. Обе были написаны Фьерро, художником по вывескам, мастерская которого располагалась на Девятой авеню, сицилийцем, женившимся на неаполитанке, что некоторые люди считают за смешанный брак. В собрании Анджелы были и другие картины. Героическое полотно с изображением Гарибальди, привезённое с родины одним из посетителей. Картина с цветами на зелёных полях. Фотографии Анджелы тех времён, когда она была моложе и стройнее. Её семья на родине, за год до посадки на пароход, отправлявшийся в Америку, где Анджела и родилась в двух шагах от храма Преображения Господня на Мотт-стрит. Мать и отец её были ещё живы, оба были пациентами Делани. И на этой же стене, в стороне, висел портрет Франки Фишетти, первого парня с Хадсон-стрит, убитого на войне. Карлито моргал, глаза его, как затвор фотоаппарата, фиксировали в памяти каждую новую вещь, появлявшуюся в поле его зрения. Мама привезла его в мир, где было много разных комнат.

Молодой официант появился с корзинкой итальянского хлеба, большим куском сливочного масла и блюдом с оливковым маслом. Он взъерошил светлые волосы мальчика и поспешил прочь. Официанта быстро сменила Анджела, она принесла бутылку кьянти.

– Поздравляю с Новым годом, – прошептала она так, чтобы парни-демократы её не слышали. – И с Фьорелло. Чтоб не привыкать.

Она засмеялась и ушла. Делани налил на дюйм вина в свой бокал, сорвал с хлеба корочку и отдал её малышу.

– Это ресторан, Карлито, – сказал Делани, обводя жестом длинный зал. – Сюда люди приходят покушать.

Мальчик слушал, но ничего не говорил, пытаясь разгадать тайну этого нового для него сценария. Наверняка он хоть как-то нахватался английского в Нью-Мексико, – думал Делани, – пока его мама втюхивала туристам горные пейзажи. Он наверняка бывал там в ресторанах, даже если его мама откладывала каждый доллар на поиски мужа. Он, должно быть, знает больше, чем показывает. Точно так же, как его мать, когда ей было три года. Он должен помнить и художника-акварелиста. Дверь открылась, и вошли два интерна из больницы святого Винсента в застёгнутых пальто поверх зелёной униформы, оба с усталыми и голодными глазами. Джейка Циммермана, спасителя Эдди Корсо, среди них не было. Они стояли у двери, глядя на маленький столик слева, он оставался последним из незанятых. Делани видел их в больнице, но имён припомнить не смог. Они улыбнулись ему со словами новогодних поздравлений. Делани кивнул одному из них, молодой человек подошёл и склонился над их столиком.

– Как там особый пациент доктора Циммермана?

Интерн помедлил и сказал: «В порядке. Он будет жить. Его не существует, но жить будет».

– Это хорошо, – сказал Делани. – Суровые были сутки?

– Да, навалилось. Падают в снег, ломают руки, локти, запястья и головы. Старушки валятся с лестниц. Дети замерзают почти до смерти, отопление подвело. Сразу всё. Чёрт, да вы же сами знаете, как это.

Делани кивнул: «Ладно, берегите себя».

– Спасибо, доктор Делани.

Да, он знал, каково всё это. Он сам был интерном в больнице Бельвю, более крупной и сумасшедшей, чем больница святого Винсента. Как раз перед войной. Они приобрели одну из первых карет скорой помощи вскоре после того, как в городе появились первые автомобили, но она не выезжала по снегу и льду, да и в дождь не всегда могла доехать. Тридцать шесть часов на работу, восемнадцать на отдых. Только Делани и водитель. Вызовы поступали из полиции, затем они мчались на место преступления, к застрявшему в шахте лифта мужчине, к женщине, изрезавшей себе груди, узнав, что муж заразил её триппером, к четырёхлетнему мальчику, исхлёстанному до потери сознания собственным отцом, девушке, решившей рожать посреди пустыря, но ребёнка придушило пуповиной. Он знал, каково это. Обуздывать эмоции. Учиться не чувствовать. Хорошая тренировка, пригодится на войне. Или в браке.