Чтение онлайн

Как вы встретились? На причале на Норт-Ривер. Она была больна. Я врач.

Дети: дочь Грейс, родилась 1 июля 1914.

Образование:

Средняя школа Пресвятого Сердца (окончил в 1899).

Высшая школа Хавьер (выпуск 1903 года).

Городской колледж Нью-Йорка (выпуск 1907 года).

Медицинская школа Нью-Йорка (выпуск 1909 года).

Интернатура в больнице Бельвю, Нью-Йорк, 1909–1911.

Университет Джонса Хопкинса, 1911–1913.

Дополнительное обучение – хирургия, Вена, 1913–1914.

Воинская служба: Армия США (экспедиционный корпус, медицинское подразделение), 1917–1919.

Название работодателя: Собственное дело, отсюда и прилипшее прозвище Док.

Годовой доход: 1900–2200 долларов (средн.)

И это всё? Обычно было больше. До 1929 года…

Делани чувствовал холодное отторжение, исходившее от банкира. Он слушал малыша, тот ровно дышал.

Имеете ли хронические заболевания? Разбитое сердце.

Он поднял свечу и письмо дочери. Пора подниматься наверх. На этаж Молли. В обитель прошлого, которую предстояло наполнить будущим.

Делани сначала открыл обе маленькие комнаты, окна которых выходили на задний двор. Комнаты ирландской прислуги, в давние времена работавшей на семью бывших хозяев. Ставни были опущены. При свете свечи он увидел старомодную лампу на маленьком столике у кровати. Он поднял лампу и почувствовал, что она заполнена маслом, выкрутил фитиль и поднёс к нему свечу. Комнату заполнил оранжевый свет, а также кислый запах застоявшегося горящего масла. Спасибо тебе, Господи, за маленькие чудеса. Он задул свечу. На стенах обеих комнат висели картины Грейс, написанные в то время, когда она была ещё подростком – членом Лиги студентов-художников. Мужчина в тюрбане. Старуха. Размашистыми мазками. Боже, какой лихой она была в те времена.

В одной из комнат с низкими потолками была кровать, на которой спала Грейс; другая была пуста. Когда ей исполнилось тринадцать, вторая комната стала её студией – стол с керамическим верхом, мольберт, табурет. Она любила эту комнату, особенно тогда, когда её пронизывали лучи утреннего света. Он заметил брызги старой краски на полу и открыл дверь шкафа, чтобы увидеть кисти, банки, чашки и тюбики с краской. Он поднял тюбик жжёной сиены. Тот оказался тяжёлым, как утюг.

Он посмотрел в ванную, увидел старую ванну с львиными лапами, опирающимися на кафель, и керамическую раковину с отбитым краем. Он повернул кран. Вода потекла, сначала ржавая и кашляющая, затем чистая. Когда Грейс рисовала акварелью, она мыла здесь свои кисточки. От масла – никогда, говорила она. От этого может забиться слив. Масляные кисти она вымачивала в растворителе, а затем полоскала под краном в саду. Теперь на верхнем этаже был жуткий холод, будто где-то в Сибири. Делани жалел о том, что он не рискнул установить паровое отопление до того, как началась Депрессия. В комнатах стояли керосиновые обогреватели, и в зимние месяцы, когда вся семья была в сборе, мистер Ланцано безропотно втаскивал жестянки с керосином по лестнице наверх, а его сын помогал ему доставлять лёд в летнюю жару. Запах керосина был отвратителен, но Грейс, будучи подростком, утверждала, что он ей нравился. «О, папочка, он такой, прямо настоящий!» Как долго она здесь прожила? Восемь лет? Нет, семь. Не из-за этого ли керосинового запаха я теперь вынужден даже в пургу спать с открытым окном?

Делани помедлил, прежде чем открыть дверь в большую комнату, выходящую окнами на улицу. Комната Молли. Он не открывал эту дверь с той августовской ночи, когда ему послышалось, как она играет одну из прелюдий. Это было спустя год с того момента, как она ушла, а сейчас был январь, то есть прошло уже шестнадцать месяцев с тех пор, как она исчезла. А тогда, в августе, он лежал в постели один посреди просторной дубовой пустоты, и взбежал по лестнице, и открыл дверь. Музыка смолкла. Он позвал её по имени. Молли! О, моя Молли!

Но её там не было. В пустом доме не было ни звука, за исключением его тяжёлого дыхания.

В ту ночь исполнилось двенадцать месяцев с момента её исчезновения, и она так и не вернулась. Возможно, в этой комнате она больше никогда не появится. Эта комната была её таинственным садом, полным книг, музыки и снов. До того самого момента, когда она спустилась по лестнице и пошла в направлении реки, и ветер развевал её синее платье. Люди видели её идущей, но я был занят на вызовах. Будь оно всё проклято.

Он глубоко вдохнул, выдохнул и вошёл.

Комната была такой, как всегда, – просторной, с более высоким потолком, чем в комнатах прислуги. Паркет был серым от покрывавшего его слоя мелкой пыли. Камин заждался огня. У окон стоял рояль, выглядел он царственно, невзирая на пыль, заполнявшую пространство между окнами. Делани сел на крепкую широкую банкетку, откуда были видны кумиры Молли, портреты которых висели в рамках на стене. Мистер Бах, мистер Моцарт, мистер Брамс, мистер Скотт Джоплин, мистер Арнольд Шёнберг. В послевоенные годы он так часто уходил по вызовам, на больничные обходы или к лежачим пациентам, что она играла лишь только для своих маэстро.

Правая стена от пола до потолка была забита его и её книгами. Многие из его книг были на верхних полках, у самого потолка, некоторые ещё со школы, несколько дюжин – времён его довоенной учёбы в университете Джонса Хопкинса. Учебники были набиты тогдашним медицинским невежеством и сегодня превратились в бесполезный мусор, который невозможно продать даже старьевщикам с Четвёртой авеню. Но он не мог их выбросить. Когда-то он любил их и учился по ним. Сегодня они были чем-то вроде состарившихся учителей, время которых прошло. Затем его взгляд упал на нижние полки, полные сокровищ. Дикенс, Стивенсон, Марк Твен. Конрад и Голсуорси, Генри Джеймс и Эдит Уортон. На одной из полок Драйзер стоял в соседстве с Достоевским, и ему когда-то пришло в голову, что они ругаются друг с другом, и каждый преисполнен собственной правоты. Слева, не в силах их унять, стоял добрый доктор Чехов. Если повезёт, эти книги достанутся мальчику в наследство. Но кто научит его их читать?

Там было и его кресло, с толстыми круглыми ручками и обивкой из крысино-зелёной парчи. Место, куда он нырял в конце изнурённого дня. Здесь он читал романы, чтобы узнать больше о людях, которые, по большому счёту, были главным объектом его интереса и оставались таковым по сей день. В книгах по медицине таких историй не было. Это было только в романах. Иногда Молли играла для него. Когда она хотела его подразнить или наказать за неучтивое обхождение, она играла Шёнберга, зная, что Шёнберг выводит его из транса. А когда хотела снова погрузить в сон, играла Брамса. Она знала, что людям, поломанным войной, нужны колыбельные. О, моя Молли!

Он открыл шкаф, заполненный пыльными чемоданами и старыми летними платьями Молли, и снял с верхней полки саквояж. Затем повернул в замке небольшой ключ и отщёлкнул застёжку, после чего положил письмо дочери в папку с другими её письмами издалека. Папка эта лежала поверх папок с письмами Молли. Письмами, которые Молли писала ему во Францию. Ранние письма, полные планов и надежд. Письмо, которое он получил, лёжа в парижском госпитале, где долго приводили в порядок его искалеченную руку. Письмо, в котором она сообщила ему о том, что его родители умерли от эпидемии гриппа. Вместе с тридцатью тысячами ньюйоркцев и миллионами других жителей планеты. Некоторые из старых писем были полны тоски по нему, в них пульсировали любовь и желание. Тех времён, когда ещё не опустилась медленная темнота. Письма, заставлявшие его бурлить от счастья. Письма, бросавшие в слёзы. Лишь после того, как мучительно протянулось время, застопорилось лечение и затянулось его пребывание во французском госпитале, лишь тогда Молли сменила тон на гневно-ледяной. «Ты забыл, что у тебя есть дочь? – писала она. – Ты забыл, что у тебя есть жена? Почему ты вообще отправился на эту дурацкую войну? Ты не должен был идти. Тебя бы никогда не призвали. Ты пошёл добровольцем! Почему?» Снова и снова. Почему? Эти письма лежали здесь же. Он защёлкнул саквояж, запер его и поставил обратно на полку.

Затем он зажёг свечу и погасил масляную лампу, закрыл за собой дверь и спустился по лестнице в спальню. Ему стало холодно в пижаме. Он подбросил угля в камин и посмотрел на мальчика, спящего в углу огромной кровати. С улицы не доносилось никаких звуков, словно тихий квартал зарылся в кучу снежных одеял.

В темноте он скользнул в постель.

О, Молли. Вернись домой, Молли. Ты мне нужна сейчас. Вернись и сыграй для этого малыша. Возвращайся домой, моя Молли.