Чтение онлайн

— Олегсей покойный через ночь приходит, — догнало уже из окна после отгремевшего ушата. — Когда отца-то, Крада, уже упокоишь?

Вот же, шиш рогатый… А если они еще узнают, что и жертвы-то ее может и не быть…

Ладно, Крада подумает об этом после. А сейчас как бы тело ни ныло, а глубокие царапины ни зудели, дел, которые нужно решить немедленно, было много. Например, уничтожение трупов стригонов.

Кинув взгляд на беспамятного чужака, девушка даже как-то ему позавидовала. Лежит — вымытый, перевязанный, умирает себе. А на Краду одна за другой валятся напасти. И как минимум две из них — он сам и ночное нашествие стригонов — связаны с ним.

— И чем ты так вкусен?

Нужно промыть и сменить повязку, которая после ночного нашествия тоже выглядела не лучшим образом. Но, несмотря на довольно несвежий вид, свежей крови не наблюдалось. Значит, у него повреждено что-то внутри, и, скорее всего, там, где вспухла тревожным нарывом грудь. Он в беспамятстве шарил вокруг опухоли ладонью, вырисовывал то ли круги, то ли треугольники. Беспокоило, значит.

Если это так, Крада помочь ничем не сможет, кроме как… попробовать капнуть на это место мертвой воды.

Это случилось несколько лет назад. Батюшка недавно умер, не отплакала еще, а тут в Капи сделала что-то не так и ей порядком влетело. Ахаир даже розгой по ладоням настучал. Руки покраснели, опухли и болели.

Крада убежала в поле под любимую березку, валялась под деревом, терла опухшие руки и страдала. Пока прямо перед глазами не появилась она.

Небесная иголочка.

Стрекоза спланировала на невзрачный цветок у самого лица, завертела крыльями, заперебирала лапками, устраиваясь поудобнее. Огромная! Может, даже с целую ладонь. Но такая изящная и легкая! И вся иголочка глубоко голубая. Тонкие прозрачные крылышки с вязью ажурного кружева — как безмятежное небо в солнечный день, а брюшко чуть темнее, предгрозовой небосвод. Круглые, размножающие миры глаза и вовсе уходили в насыщенный синий.

Крада затаила дыхание. Так захотелось почувствовать на пальцах невесомую, чуть щекочущую нежность. Поднести к лицу, рассмотреть каждую прожилку узорчатых крыльев, заглянуть в сто очей стрекозы, чтобы увидеть отражения ста обликов яви.

Досада говорила, что в глазах волшебной стрекозы можно увидеть миры. Сразу все, сколько их есть. Сотни мельчайших отражений в очах-сотах, и одно хоть немного, но отличается от остальных.

Однако стрекоза, не дождавшись, пока Крада вдоволь насмотрится, поднялась с нежного бутона и полетела по своим делам. Девочка сама от себя не ожидала, что так резко подскочит на ноги и, подобрав длинные полы черницы, помчится со всей дури вдогонку, стараясь не упустить из вида темно-голубую стрелочку. В голове билось одно: если стрекоза поднимется чуть выше, то затеряется в небе, узким осколочком которого она словно и была. Иголочкой небесной, сшивающей миры.

Так Крада неслась, пока не закончилось поле. Стрекоза словно уводила дальше и дальше от знакомых мест. Душистая трава с разнотравьем становилась все суше и жестче, птицы пели все реже и как-то беспокойнее, пока совсем не затихли.

Девочка опомнилась, только когда на мгновение небо закрылось темной тучей в оранжевых всполохах. Оглушил дикий рев и горящие искры рассыпались буквально в двух шагах от ее босых ног. Тогда Крада впервые почувствовала так близко присутствие Смрага-змея, летящего куда-то по своим делам.

Запахло гарью и еще чем-то… Странным… Незнакомым. Сладковатым, и в то же время горьковатым, немного застоявшимся. Неподвижной водой, трясиной, но не болотной, а такой… Вот не знала она какой, хоть убейте. Пахнуло тяжелым, влажным жаром.

— Иголочка, сшивающая миры… — покачала головой Крада.

Звук собственного голоса немного разгонял страх.

— Как ты меня сюда завела?

Не помнит.

Какой же кусок времени вывалился начисто из памяти, пока бежала за стрекозой?

Но сомнений не было. Впереди дымилась черная Нетеча, окруженная нерукотворной стеной огненной пелены дыма. Сквозь клубы Крада впервые в жизни видела пламя неопалимого Горынь-моста, отделяющего срединную Капь от мира мертвых.

Два моста у Капи. Один Краде знаком до малейшего камешка. По нему переходила почти каждый день, сколько себя помнит, в храм из живы. И назад. Тот мост — каменный, с оберегающими стражами Чурами, не пускающими простой люд в священное место, дабы явь с навью более положенного не единить. Капь — уже не явь, но еще и не навь, кому попало там блуждать не позволено. По обе стороны врат, которыми заканчивался мост, каждое утро возжигался очищающий огонь. Но он был совсем другой, по сравнению с этой кипящей сущностью. Раньше Крада опасалась проходить мимо священных костров, но теперь их огонь казался ей теплым, уютным домашним очагом.

Круто уходила вверх темная арка, теряясь на другом конце в клубящемся мраке. Краде показалось: в огненных клубах медленные печальные тени плывут по мосту, чтобы навсегда исчезнуть в иной стороне. Безмолвные, растерянные, некоторые из них, кажется, пытались оглядываться, но неумолимая сила влекла их по этому пути в один конец.

Присутствие Смрага-змея нигде не ощущалось. Пока он не вернулся, еще не поздно сделать вид, что ничего не случилось. Руки в ноги, и бежать прочь! Чего же Крада пялится до рези в глазах на клубы дыма, в которых пляшут языки пламени?

Зачем делает шаг к запретному месту?

Бежать, Крада, бежать!

Второй шаг

Немедленно разворачивайся и дуй отсюда!

Третий.

Чего ты творишь, бестолочь?

Вновь промелькнула голубая стрекоза, которую Крада мгновение назад упустила из вида. Не сводя с иголочки глаз, она сделала еще несколько мелких шагов, с каждым из которых сердце ухало и проваливалось вниз. Оно стучало так сильно, что сквозь этот грохот, а еще — клокотание крови в висках, Крада не уловила момента, когда стрекоза исчезла. А в нее проникла извне неземная мелодия. Сначала даже не услышала, а как-то… почувствовала, что ли?

Эта мусика, нарастая, полнилась безнадежной тоской, как если бы свирель скучала о том, кого нет рядом, и кого опечаленный мусикей никогда не сможет ни увидеть, ни забыть. То ли от пепла, который носился ветром над прожженной гарью, то ли от невыносимой печали, вдруг стремительно разорвавшей ей грудь, но только в глазах назревала резь, и Крада уже чувствовала, как они наполняются слезами.

Мгновение понадобилось ей, чтобы понять — невидимый мусикей играет не просто разлуку. Он играет саму смерть.

Здесь не было ни травы, ни деревьев. Ноги скользили на оплавленных камнях, хрустели по спекшемуся песку. Кругом гарь, копоть, клубы темного дыма так все затянули, что не понятно — день или ночь. И в сером клубящемся нечто ныл мотив, который ни один мусикей в мире живых не смог бы сочинить. Он тянул к Горынову мосту, словно ниточка, заправленная в голубое тело стрекозы.

Около моста над самым обрывом кипящей Нетечи чернело огромное старое дерево. Листья на нем уже явно давным-давно опали, а толстые, закрученные вокруг себя ветви тянулись к бурлящей пропасти, словно корявые руки великана.