Чтение онлайн

И остолбенела.

Казалось, что создавать подобные милые чудеса может только человек добрый и замечательный, невероятно красивый, улыбчивый и обаятельный, и что по свету в его глазах узнаешь его из тысячи. А тут…

Нескладная женщина, худая, измождённая, похожая на анорексичку, с огромными выпуклыми глазами, накрашенными ярко и вызывающе, с приподнятой над выступающими крупными зубами верхней губой и приоткрытым ртом. Так иногда выглядели дети с насморком, которых спешащие на работу мамочки заводили в детский сад, не задумываясь над тем, чтобы померить температуру или предупредить об аллергии у ребенка. У этой же дамы из покрасневшего длинного и костистого носа не текло, нет. Из него выглядывал пирсинг.

Люба перестала улыбаться, у неё дернулся глаз, и она поспешно бросилась искать другие фотографии этой женщины. Ну, может же такое быть, что неудачный ракурс? Неважное самочувствие там, не выспалась или в самом деле заложен нос?..

Но нет. С каждой новой фоткой было только хуже. Выпуклые глаза всегда были прикрыты и всегда накрашены вызывающе и даже попугайски. Всегда приоткрыт рот. Выглядывающие крупные передние зубы тоже были всегда. А ещё были тонкие, костистые пальцы с длинными, яркими же ногтями, будящие воспоминания о пауках на длинных-длинных ножках.

Люба присматривалась и присматривалась к этому лицу. Некрасивое? Отталкивающее? Встала и подошла к зеркалу, потрогала свой нос, следя, как в отражении её самые обычные пальцы без маникюра скользят вдоль черт самого обычного лица. Повернула голову вправо, влево. И хмыкнула, подивившись – да, она обычная, и нос, и глаза. Но... чего только в жизни не бывает?

И Люба вернулась к мишкам, такими замечательным, такими живым и мультяшным. В этот раз поразилась ещё и тому, с каким вкусом и выдумкой сделаны фотографии – то внутри кукольного домика, маленького, но совершенно настоящего, и от этого ещё более сказочного, то на клумбе среди цветов, будто нарочно выросших такими, чтобы сделать вязанных малышей ещё милее, или вовсе на дорожках парка, лавочках, камнях. Но где бы ни было сделано фото, получалось мило, чудесно, притягательно. И эти произведения кричали о том, что принадлежат не просто мастеру, а невероятно талантливому художнику. Только этим талантливым художником была женщина, похожая на усохшую ветку с пирсингом в насморочном носу.

Это чудовищное несоответствие долго не укладывалось в голове, царапая нежеланием верить, что талант, способный видеть и делать прекрасное, может сам быть настолько некрасивым.

Но всё же уложилось. Нескоро, но уложилось.

И потому сейчас…

…Альбина поняла – её проверяют. Наверное, не однажды те, кто не смог принять факта, что красоту создаёт совсем не красавица, уходили отсюда. Вот как Фёкла Фроловна – она как раз потянула дочь за рукав. Потянула и подергала. И направление, в котором она хотела уйти, точно указывало на выход.

Но Альбина бережно отцепила матушкины пальцы от своего локтя и улыбнулась мадам Зу широко и радостно. Да, она способна это принять. Не впервой.

И улыбка на круглом лице, напоминавшая в тусклом свете потолочной лампы оскал маньяка, в одно мгновенье превратилась в обычную, дружелюбную улыбку немолодой, чересчур полной женщины. А узкая щелочка левого глаза на мгновенье сомкнулась.

Кажется… Альбине подмигнули?

Да, точно, подмигнули!

А значит, приняли.

Матушка снова ухватилась за Альбину и легонько дергала за рукав, видимо, не заметив перемен в портнихе. Дочь, развеселившись, глянула на мать и свободной рукой накрыла и сжала её пальцы. Сказала тихо, но выразительно:

— Мама, мы остаёмся. Нам надо делать заказ.

Портниха наклонилась вперёд и оттолкнувшись, вдруг поехала вместе со стулом в сторону, чем-то щелкнула, и комната вмиг осветилась ярким слепящим светом. Гостьи от неожиданности даже зажмурились и прикрыли глаза.

А когда проморгались и увидели, что было вокруг, матушка замерла с приоткрытым от удивления ртом, а Альбина засмеялась по-детски искренне и радостно – они стояли в комнате, три стены которой были заставлены полками с разными тканями, а одна — завешена манекенами в самых разных нарядах: готовых и не очень, ярких и бледных, длинных и коротких, но все, каждый по-своему, прекрасны.

— Не темнота в комнате мешает видеть красоту, а темнота в голове, девочка моя, — повернувшись на своём подвижном стуле, сказала портниха, казавшаяся чем-то чужеродным в простой и грубой одежде рядом с выставкой изысканных нарядов, и снова качнулась, только уже вперёд, и подкатилась к Альбине и её матери.

— Так что будем шить, девочка моя? – спросила ласково и посмотрела немного снизу вверх. – Платье, да? Бальное?

Альбина кивнула, не в силах сдержать улыбку. Мадам Зу теперь казалась доброй волшебницей, которая зачем-то притворилась злой колдуньей.

— Да. Для первого бала, — ответила, рассматривая наряды, выставленные на стене, и предвкушая чудесное приключение.

Надбровные дуги с редкими, будто размазанной по коже, бровью приподнялись вверх, а правый глаз под нависающим веком снова прищурился.

— Обычное бальное для обычного первого бала? – уточнила мадам Зу.

Альбина совершила чудо, опередив уже открывшую было рот матушку:

— Для чудесного первого бала! Самое лучшее. Волшебное!

Мадам Зу откинула назад голову, рассматривая девушку, воткнула неведомо откуда взявшуюся сигару в рот, выпустила клуб ароматного дыма, качнулась и покатилась на стуле вокруг, предупредив:

— Не двигайтесь, девочка моя.

Альбина кивнула и покосилась на мать. Та растеряно и недовольно глянула сначала на хозяйку заведения, потом на сигару, задымившую так, что воздух мгновенно потерял прозрачность, затем и на дочь.

Но говорить ничего не стала. Только качнула головой то ли осуждая, то ли сдаваясь. И отошла в сторону, присела на небольшой диванчик, выделявшийся своей монотонной черно-белой полосатостью среди разбросанных повсюду ярких тканей, словно перепелиное яйцо среди разноцветных цветочных лепестков.

И затихла там. Может, от усталости. А может, вновь доверившись дочери, хоть и юной, но порой более хваткой и прозорливой.

Мадам Зу на своём самоходном стуле кружилась вокруг Альбины и пыхала сигарой, то удалялась, чтобы посмотреть сквозь прищур узких глаз, то приближалась, чтобы приколоть к платью клиентки то черный шнурок, то один из лоскутков ткани, что ворохом лежали в её переднике. Снова отъезжала, смотрела, подкатывалась и поворачивала девушку то в одну сторону, то в другую. И делала это так быстро, стремительно, что в какой-то момент Альбина потерялась во времени и…

И вообще потерялась.

Всё чувствовала, всё видела, но всё это, ощущаемое и видимое, проносилось мимо с огромной скоростью, так, что волосы развевались от этого бешеного движения.

И только когда мадам Зу медленно-медленно отъехала на своём стуле, откинувшись так, что, казалось, вот-вот завалится, опрокинется. Откинулась и презадумчиво уставилась на Альбину, девушка очнулась и сама посмотрела на портниху внимательно, пытаясь разгадать её взгляд, понять, о чем она думает.

Но мадам так и сидела не двигаясь, будто бы не дыша, с потухшей сигарой в зубах. Альбина опустила взгляд на то, во что была одета. Её обычное платье. Только черные шнурки приколоты сверху вниз, и то расходятся на груди и бедрах, то сходятся ближе на талии, лоскутки разных оттенков белого прикреплены у выреза платья и длинная нитка, зацепившаяся у рукава. Альбина задумчиво тронула её, и нить качнулась под пальцами, а потом отцепилась и плавно слетела вниз.