Чтение онлайн

К больнице подходил уже во втором часу. Назвал фамилию брата, показал паспорт, сказал, что пришел навестить.

Девушка на регистратуре глянула на меня без интереса, пробила по базе, выдала пропуск.

Медсестра повела меня на этаж. Лифт заскрипел, поехал медленно, со скрежетом. На третьем мы вышли, прошли мимо ряда дверей. У палаты она остановилась.

— Только за ширмой, — сказала строго. — Пациент в тяжелом состоянии, лишние контакты ни к чему. Пять минут. Я зайду, проверю.

Я кивнул, зашел. Та же палата, та же ширма, верхняя половина прозрачная. Подошел, заглянул через пластик.

Витька изменился. Здоровый румянец, который я видел вчера вечером, исчез. Лицо было опухшим, серым, как у утопленника, черты расплылись, кожа натянулась на скулах. Глаза закрыты, губы синюшные, растрескавшиеся.

На щеках, на шее, на руках виднелись фиолетовые узоры, которые стали толще, ярче. Они пульсировали в такт дыханию. Грудь поднималась едва заметно.

Я сжал зубы.

Медсестра заглянула в палату, убедилась, что я за ширмой, и ушла. Шаги затихли в коридоре. Я слышал, как где-то хлопнула дверь, зазвенела посуда.

Я выждал минуту, прислушиваясь. Тишина.

Подошел к двери, повернул защелку. Рюкзак положил на пол. Расстегнул основной отсек, достал контейнер с эссенцией. Густая, темно-алая, почти черная жидкость колыхалась внутри, пахла железом так сильно, что на секунду закружилась голова.

Отбросив штору, подскочил к койке. Стащил с лица Витьки кислородную маску. Разжал челюсть — легко, мышцы были расслаблены. Язык был белый, сухой. Поднес контейнер к губам, наклонил.

Густая жижа потекла в рот. Витька не глотал — она просто заливалась внутрь. Я лил медленно, стараясь не пролить мимо. Часть стекла по подбородку, закапала на подушку, на простыню, оставляя темные, маслянистые пятна. Плевать. Главное, что большая часть ушла внутрь.

Я лил, пока контейнер не опустел наполовину. Потом убрал, закрыл крышку, сунул в рюкзак. Вытер рукавом подбородок брата, поправил подушку.

В палате повисла тишина. Только аппараты пищали ровно, монотонно. Я смотрел на брата и ждал…

Эссенция сработала почти мгновенно. Фиолетовые узоры, густо покрывавшие лицо и шею, дрогнули, будто по ним прошла волна. От губ, куда я вливал жижу, к вискам, ко лбу, вниз к подбородку — они бледнели, истончались, исчезали прямо на глазах.

Сначала стали светло-фиолетовыми, потом розоватыми, потом просто серыми линиями, которые растворились в коже. Через несколько секунд от них не осталось и следа.

Опухлость спадала медленнее, но заметно. Щеки опадали, веки перестали нависать над глазами, губы обрели нормальный цвет. Кожа на лице брата разглаживалась, возвращалась к жизни. Синюшные пятна на скулах и шее держались, но и те быстро начали бледнеть.

А потом Витьку затрясло.

Дрожь началась с пальцев — мелкая, частая, перекинулась на кисти, на руки, на плечи. Через несколько секунд его трясло всего, койка ходила ходуном, зубы стучали с противным цоканьем. Голова моталась по подушке, руки дергались, ноги били по матрасу.

Я знал, что это нормально. Исцеление от отравления маной всегда сопровождалось судорогами и дрожью. Тело выводило остатки маны, возвращалось к нормальной жизни. Это было не опасно.

Но вид был тот еще.

Я отскочил от койки, шмыгнул за ширму, делая вид, что просто стоял и ждал. Пальцы сами нащупали защелку на двери, провернули — щелчок, дверь открыта.

В коридоре загремели шаги. Быстрые, тяжелые, несколько пар. Дверь распахнулась, в палату влетел Игорь Семенович, за ним — две медсестры. Врач, запыхавшийся, с взлохмаченными седыми волосами, в расстегнутом халате, метнулся к койке, на ходу бросая взгляд на меня.

— Что вы сделали? — голос его был резкий и требовательный.

Я развел руками, пожал плечами.

— Ничего. Стоял за ширмой, как вы просили. Потом он просто начал трястись.

Врач не поверил. Это читалось в глазах, и в том, как он сжал челюсти до выступивших желваков. Но спорить не стал, а развернулся к койке.

Я смотрел, как они суетятся. Медсестры поправляли капельницы, щупали пульс, меряли давление. Одна прижимала фонендоскоп к груди Витьки, вторая вглядывалась в экран кардиомонитора. Игорь Семенович светил фонариком в зрачки, слушал дыхание, что-то бормотал под нос.

— Давление сто на шестьдесят, пульс восемьдесят, сатурация девяносто шесть, — выпалила одна из медсестер, не отрывая глаз от прибора.

— Рефлексы в норме, зрачки реагируют, — добавила вторая, откладывая фонарик.

— Температура тридцать шесть и шесть, — сказала первая, глянув на градусник.

Игорь Семенович выпрямился, уставился на Витьку. Тот лежал, уже не трясясь, дышал ровно, глубоко. Грудь поднималась и опускалась спокойно, без хрипов. Глаза открылись — сначала мутные, непонимающие, потом сфокусировались на враче.

— Где я? — голос брата был хриплый, простуженный, но живой.

— В больнице, — сухо произнес врач. — Вы были в коме. А сейчас…

Он замолчал, глядя на Витькино лицо. На чистое, без фиолетовых узоров, почти нормальное лицо. Только синяки под глазами — следы бессонницы, а не болезни. Потом врач перевел взгляд на меня.

Я стоял в углу, руки в карманах, лицо — кирпичом. Внутри все пело, но снаружи ни мускул не дрогнул.

Врач открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, что внутри у него все кипит — от непонимания, от злости, от того, что он, опытный специалист, не мог объяснить происходящее. Руки его мелко дрожали, он сжал их в кулаки.

— Выйдите, — сказал он мне. Жестко, приказным тоном.

Я кивнул, сделал шаг к двери, остановился.

— Я подожду снаружи, — сказал спокойно. — Но если вы не найдете никаких плохих симптомов, то хочу забрать брата домой. Нам нужно обсудить кое-что важное.

Последние слова я выделил интонацией и перевел взгляд на Витьку. Тот смотрел на меня — удивленно, непонимающе, но уже с какой-то искрой узнавания в глазах. Он шевельнул губами, будто хотел что-то спросить, но не решился.

— Идите, — повторил врач. Уже тише.