Чтение онлайн

— Я не боялся.

— Боялся. — Витька усмехнулся. В голосе не было насмешки, только усталая теплота. — Лампочка на пять ватт, желтая такая, тусклая. Висела на проводе, раскачивалась от сквозняка. Ты под нее засыпал, а я выключал, когда ты уже храпеть начинал.

Я промолчал. Вспомнил ту лампочку, круглое пятно света на потолке, которое двигалось, когда ветер задувал в щели. Запах старого дерева и яблок, которые лежали в погребе — бабушка всегда держала ящик с антоновкой, и запах поднимался в дом, смешивался с запахом нафталина от шубы в шкафу.

— А как воровать яблоки ходили, помнишь? — голос Витьки стал тише, будто он говорил сам с собой. — К соседке, через забор. Я тебя подсаживал, ты падал, ревел. Я потом сам лазил, а ты сторожил.

— Ты еще упал один раз, ногу поранил.

— Ржавым гвоздем. — Витька провел рукой по бедру, будто проверял, на месте ли шрам. — Бабушка ругалась, мазь какую-то прикладывала, ихтиоловую, вонючую. Ты мне книжки читал, пока я лежал.

— «Три мушкетера».

— Ага. Ты потом сам их перечитывал, запоем. Отец еще говорил: «Вся в мать, книгочей». Мама смеялась.

Я усмехнулся. Тишина повисла, только часы на кухне тикали — я слышал их даже через стену.

Витька помолчал, потом сказал:

— Серег, прости.

Я нахмурился, повернулся к дверному проему.

— За что сейчас?

— За всё. — Он потер лицо ладонями, провел пальцами по бороде. — За то, что не защитил. Я старший, должен был за тобой смотреть, а получилось наоборот.

Я молчал. В груди заворочалось что-то тяжелое.

— Я из тюрьмы когда вышел, — продолжал он. Голос глухой, с хрипотцой. — Мог вернуться. Мог найти тебя, помочь. Если не деньгами, то хоть делом. А я испугался. Думал, ты не простишь. Думал, ты меня таким не примешь. Так и тянул, пока не прижало.

— Я знаю, — сказал я.

— И простил?

Я помолчал. За окном ветер шевельнул доски, они стукнули друг о друга, сухо, гулко. Где-то вдалеке проехала машина, шум стих.

— Я злился, — ответил я. — Долго злился. Но на самом деле не за то, что ты пропустил смерть родителей или что-то такое.

Витька замер.

— А за что? — спросил он.

— За то, что мне некому было сказать: «Вот, посмотри, что я сделал!»

Он молчал. Я смотрел в окно, на пустую улицу, на мешки с песком, сложенные у входа.

— Я рестораны продавал, — продолжил я. — Один за одним. Каждый раз думал: может, сейчас найду способ, выкарабкаюсь, докажу всем, что могу. Вот только кому доказывать? Родителей нет. Тебя нет. Мне самому они никогда не были нужны, у меня не было таких амбиций, как у отца, чтобы масштаб и размах, мне хотелось просто готовить вкусную еду. И руки опускались.

— Поэтому продал?

— Не только, конечно. Но, наверное, поэтому — в первую очередь. Не потому, что было невозможно их тянуть. Потому что не видел смысла. Если некому похвастаться своим успехом, даже самому себе, то зачем он нужен?

Витька усмехнулся.

— Хвастаться — это правда важно.

— Оказывается.

Он помолчал, потом спросил:

— А девушка у тебя была? За эти пять лет?

Я не ответил.

— Ну, — Витька пошевелился на диване, устраиваясь удобнее. — Неужели ни одной, перед которой можно было бы так вот… хвастаться?

Я взял остывшую кружку, залпом осушил до самого дна. Гуща скрипела на зубах, горькая, противная. Поставил кружку на подоконник, уставился в темноту.

— Была, — сказал я.

Витька не стал спрашивать дальше. Почувствовал, что я не хочу продолжать про это.

Я отвернулся к окну, смотрел в темноту, но перед глазами стояло другое.

Нина.

Мы познакомились в кофейне на Профсоюзной, куда я зашел после встречи с поставщиками. Она работала за стойкой — светлые волосы собраны в хвост, глаза серые, с веселыми морщинками в уголках, фартук в кофейных пятнах. Заказал американо, она спросила, почему такой кислый взгляд, и улыбнулась. Я остался до закрытия.

Полтора года мы были вместе. Она переехала ко мне через три месяца, помогала готовить, придумывала названия для новых блюд. Я хотел сделать предложение — кольцо даже присмотрел. Но мне не хотелось становиться мужем, брать на себя ответственность за ее жизнь, когда я не мог даже свою нормально организовать.

Ведь рестораны продолжали умирать. Один за другим. Я пропадал на кухне с утра до ночи, приезжал, когда она уже спала, уезжал, когда она еще не проснулась. Она помогала — вела соцсети, придумывала меню, развозила заказы, когда не хватало курьеров. А потом устала.

— Ты всегда выбираешь не меня, — сказала она в последний раз.

Я не спорил. Она была права.

Сейчас, насколько я знал, у нее муж и сын. Родился полгода назад. Я видел фотографию. Нина с непривычно круглым лицом, видимо, располневшая после родов, уставшая, растрепанная, но совершенно счастливая, держит на руках сверток. Муж рядом, приятный мужчина лет тридцати пяти, в очках, улыбается.

Завтра позвоню ей. Предупрежу. Скажу то же, что Наде: закупи продукты, не выходи ночью, не приближайся к странным местам. Она, конечно, решит, что я спятил. Но может, запомнит.

— Ладно, — сказал Витька из темноты. Голос сонный, он уже почти отключился. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он заворочался, натянул одеяло, через минуту засопел ровно. Я сидел у окна. Дважды обходил зал, проверял замки, смотрел на улицу через щель в шторе. Никого.

Разбудил Витьку в три, как договаривались.

— Твоя очередь.

Он сел на диване, протер глаза, кивнул. Я скинул куртку, лег на его место, закрыл глаза.

Проснулся от голосов. За окном уже светало, кто-то ругался на улице. Я сел, посмотрел на часы — половина восьмого. Витька стоял у окна, смотрел на улицу через щель в шторе.

Достал телефон и первым делом открыл приложение банка. Остаток — пятнадцать миллионов триста тысяч. Выдохнул. Было огромное опасение, что банк заморозит перевод или просто будет обрабатывать его целую неделю. Благо, на этот раз повезло.

Значит все успеем.

Сходил на кухню, сварил кофе в турке — на две кружки, с сахаром. На скорую руку сделал бутерброды с сыром и ветчиной, хлеб порезал толстыми ломтями. Витька ел стоя, поглядывая в окно, жевал быстро, не чувствуя вкуса.

Первые рабочие пришли в восемь. Те, что монтировали ставни. Но занимался ими и всеми остальными Витька. Я плотно засел за телефон.