Чтение онлайн

От этой мысли бросает в холодный пот. Нет, он не стал бы… второй раз. Наверное, если бы было то чертово фото или видео, или что там наснимала та крашеная сука, он бы просто замолчал, отрезал меня ледяной стеной игнора. Значит, он не знает? Сафина передумала и ничего ему не отправила? Или решила придержать козырь? Или отправила, но он еще не видел?

Неопределенность хуже казни, она разъедает.

Тай: Что тебе привезти в тех бесконечных коробках? Помогай, коза, у меня слегка тормозит башка))

Я: Привези себя, Тай, хотя бы на день раньше. Ну хоть на часик. Соскучилась — ужасно…

Это правда. Это единственная правда, которую я могу ему сейчас сказать.

Я долго смотрю на телефон, гипнотизирую его взглядом.

Знаю, что мой большой мужик может легко и непринужденно натянуть кого-то на несколько десятков или сотен миллионов, может без проблем соорудить беспроигрышную для него одного и убийственную для окружающих схему, манипулировать так, что никто и ни в чем ему не откажет. Но озвучивать простые человеческие чувства словами через рот, ему сложно. Возможно, он никогда не перейдет эту черту — я отношусь к этому философски, все чаще и чаще возвращаясь к словам Лори: «Просто смотрит на поступки, Крис, словами любят многие, делами — единицы».

Господи, да если бы он меня не любил — разве разрешил бы истерить на целых семь балов из десяти?

Но ощущение, что в последние дни я хожу по тонкому льду, становится все отчетливее.

А что, если он вернется, увидит меня и сразу все поймет? У меня же на лбу написано: «Виновата». Даже если виновата я только в том, что оказалась не в то время не в том месте.

В пятницу вечером, накануне его прилета, я укладываю Марика спать дольше, чем обычно. Рядом с ним всегда стараюсь держать эмоции под контролем, но сегодня получается из рук вон плохо — он чувствует мое настроение, капризничает и отказывается спать.

Долго ношу его на руках, напевая какую-то ерунду, и вдыхаю его запах, пытаясь успокоиться. В итоге, он засыпает только крепко ухватившись кулачком за мой палец.

Я забираюсь в кровать, включаю телевизор, потому что читать в таком состоянии даже самую интересную в мире книгу я просто неспособна. Там какие-то новости, бессмысленный шум. Зачем-то поправляю подушку на стороне Вадима, хотя она и так лежит идеально. Только через минуту обращаю внимание на характерное «хрюканье», свешиваюсь с кровати и забираю Зевса к себе. Он, как чувствует, тут же лезет мокрым носом мне в ладонь, грузно падает под бок.

— Все хорошо, пирожок — шепчу и глажу его по широкой голове. — Просто я дура и параноик.

Вадим прилетит завтра.

И я узнаю — конец это или мне просто повезло.

Семьдесят второй этаж башни на Манхэттене пропитан запахом озона и больших денег.

Я сижу во главе стола из черного стекла, который стоит дороже, чем некоторые квартиры, и наблюдаю за тем, как напротив меня потеют три тела с Уолл-стрит. Они называют себя акулами, но для меня они — просто сытая, откормленная фермерская рыба. Они думают, что мы торгуемся за цену. Даже не знаю, понимают ли, что я уже купил их с потрохами еще до того, как мой самолет коснулся посадочной полосы JFK.

Сегодня на кону не порты и не контейнеры. Логистика — это кровеносная система, она работает и приносит доход, пока сердце бьется. Но мне нужен стабильный крепкий, обеспечивающий функционирование всего этого мозг. Мы закрываем сделку по поглощению разработчика нейроинтерфейсов для тяжелой промышленности.

Это будущее. Контроль не над тем, как перемещаются грузы, а над тем, кто и как ими управляет силой мысли, находясь за тысячи километров. Возможности и власть совсем другого порядка.

— Мистер Авдеев, мы понимаем вашу позицию по интеллектуальной собственности, но совет директоров настаивает на сохранении миноритарного пакета… — начинает самый старший из них, поправляя галстук, который как будто душит его все сильнее с каждой минутой.

Я не слушаю — разглядываю панораму города за его спиной. Серый, стальной, мокрый от дождя Нью-Йорк. Город, который, как утверждается, никогда не спит, но который сейчас кажется мне мертвенно механическим. Лишенным хаотичного, теплого, живого пульса, к которому я, к своему собственному удивлению, начал привыкать дома.

Барабаню пальцами по полированной поверхности стола. Скучно. Раньше азарт охоты, момент, когда видишь в глазах противника понимание неизбежного поражения, заводил лучше любого стимулятора. Сейчас это просто рутина, функция, необходимое действие для поддержания империи.

Для того, чтобы моя семья никогда ни в чем не нуждалась.

Чтобы у сына был доступ к лучшим университетам мира.

У дочери — возможность реализовать свой гениальный мозг в любом стартапе, который она создаст (это просто вопрос времени, причем, не самого далекого).

А у Барби…

Вспоминаю, как она прыгала вокруг машины. Как разлеглась на капоте 911, когда тачка появилась в нашем гараже.

Хочу ее разбаловать. До неприличия.

Мой телефон, лежащий экраном вниз, коротко вибрирует. Едва заметно, но звук действует на меня сильнее, чем вся эта многомиллионная болтовня.

Мы переписываемся как раньше, как в прошлой жизни. Не сухо и официально, как в последнее время, а именно так, как я, оказывается, люблю — с флиртом, шутками, взаимной иронией и подтруниванием.

Разглядываю ее фото — ничего такого, просто прислала себя в обнимку с перепачканным кашей, скривившим рот Мариком, с припиской: «Это какой-то кошмар…!»

Уголок моего рта дергается вверх. Внутри, под слоями цинизма, разливается непривычное для меня тепло, как будто кто-то включил свет в темной комнате. Она там, за тысячи километров, варит кашу моему сыну, воюет с моей дочерью, строит свои бизнес-планы и находит время, чтобы подколоть меня.

Поглядываю на странно притихших американцев. Выжидают мою реакцию, видимо решили, что я обдумываю ничтожное предложение. А я думаю о том, как пахнет ее шея по утрам и от желания прихватить ее кожу зубами там, чуть ниже уха, сводит челюсти. Вспоминаю, как смешно она морщит нос, когда злится. Как улыбается, когда открываю глаза и ловлю ее на том, что подсматривает. Как смотрит на нашего сына — с теплом и нежностью (вряд ли понимает, но и на Стаську тоже так поглядывает, когда думает, что никто не видит). Как даже по лестнице ходит потихоньку, чтобы наша псина успевал за ней карабкаться.

Зависимость от кого-то — самое хуевое, что существует в моем мире.

Но… зависимость от нее мне нравится. Она делает меня… энергичнее и злее, толкает делать фундамент крепче, стены — выше, въебывать, чтобы у нее (у них всех) был полный эксклюзивный доступ ко всему. Я и раньше все это делал, чтобы не ощущать зависимость от мира, а теперь — она же заряжает меня правильной энергией.

И в то же время… появилось ощущение тыла. Прилечу домой — а там хаос, суета, мои девчонки шипят друг на друга, сын пищит и тянет руки, на кухне пахнет вкуснейшим кофе.