Чтение онлайн

Грудь мягко покачивается в такт моим толчкам.

Барби тут же угадывает мои мысли, подхватывает ее ладонями, перебирает соски пальцами, показывая, подставляя. Разматывая мое терпение в хлам.

Но кончает первой, буквально за несколько покачиваний — длинных, до самого основания и влажных липких звуков наших тел. Кричит, сжимаясь вокруг моего члена так сильно, что отрывает мои последние предохранители.

Становлюсь на колени, развожу ее ноги за лодыжки, мрачно с наслаждением разглядывая, как ее влажные припухшие от нашего секса губы сочно и без сопротивления «глотают» мой член.

Отрываюсь, вгоняя в нее уже без тормозов.

Быстро, мощно, на пределе.

Ее тело сводит судорогой, она снова выкрикивает какой я чертов мудак и как классно ее ебу и еще кучу грязных словечек. Извивается подо мной, дуреет, кайфует.

И меня сносит вслед за ней. Кончаю, сцепив зубы, глубоко, вгоняя каждую струю жестким шлепком своих бедер — об ее.

Я падаю на нее сверху, удерживая часть веса на руке, чтобы отдышаться.

Потом — переворачиваюсь, тяну ее себе на грудь. Прижимаю, зарываюсь носом во влажные волосы.

— Ты в меня кончил, Авдеев, — бормочет Барби, забрасывая на мену руку и ногу.

— Ага, — пропускаю ее пряди между пальцами, чуть-чуть сжимая, заставляя посмотреть мне в глаза.

Ее зрачки размером с блюдца. Но хмурая складка между бровями — очень плохая попытка изобразить недовольство.

— Ты мне отличных детей рожаешь, Барби, — издеваюсь. Тема детей никогда не была для меня болезненной, но иногда триггерила. С ней ничего этого нет. Залетит — супер, не получится — ничего страшного, одного улыбчивого пацана она мне уже родила.

— Учти, товарищ богатый мужик, что с двумя детьми я у тебе половину состояния отожму. — Крис пытается казаться серьезной, но вместо этого широко, сладко как мышь, зевает прямо мне в лицо.

— Спасибо, что озвучила намерения, мелкая голдиггерша — завтра же распихаю все по оффшорам.

— Вот мудак. — Снова зевает, забираясь на меня сверху, растягиваясь, как медуза.

Занимать две трети кровати ей уже мало — теперь Барби дрыхнет на мне.

И я специально держу ее крепче, чтобы не сползла.

Я просыпаюсь не от будильника и не от солнечного света, хотя он уже настойчиво пробивается сквозь тяжелые бархатные шторы, золотя пылинки в воздухе.

Меня будит сладкая тягучая боль между ног.

Мышцы на бедрах и спине гудят, как струны, на которых страстно, жестко и усердно играли всю ночь, не жалея пальцев.

Медленно открываю глаза. Над головой — потолок, расписанный фресками с ангелами и нимфами, которые, кажется, смотрят на меня с легким, заговорщицким прищуром.

В комнате пахнет сексом, солью и Венецией.

Пахнет так, что сдуреть можно от количества одновременно взорванных в моем сердце карамельных хлопушек.

Мягко ерзаю, пытаясь найти удобное положение, а потом поворачиваю голову на подушке — и натыкаюсь на спящего Вадима.

Господи.

Он лежит на животе, почти полностью сбросив с себя тяжелое покрывало. Обнаженная спина — широкая, бронзовая, испещренная моими вчерашними царапинами, тонкими розовыми полосами моего отчаяния и восторга. Помню, как впивалась в него ногтями, как не могла сдержать крик, когда он…

Прикусываю губу, чувствуя, как между ног, где все еще саднит, начинается новый потоп.

Его лицо повернуто ко мне, он крепко спит, уткнувшись носом в подушку. Ресницы — густые, черные, невероятно длинные — отбрасывают тени на высокие скулы. Губы приоткрыты и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не дотронуться до них кончиками пальцев. Одна рука лежит под подушкой, другая — согнута в локте, всего в паре сантиметров от моей.

Смотрю на него, и меня топит нежность — такая острая и всепоглощающая, что становится трудно дышать. Это не похоть, которая бушевала во мне сутками, каждый день, что мы живем под одной крышей.

Это… счастье. Тихое, такое пугающе хрупкое и безмятежное, что хочется расплакаться.

Я — его женщина. Сплю в его постели, ношу его кольцо. Это я оставила следы на его спине.

Мне еще немного страшно, что он снова превратится в лед, но если быть до конца честной, то это — отголоски моей детской боли, а не то, чего я на самом деле боюсь.

Осторожно, стараясь его не разбудить, протягиваю руку.

Кончиком пальца едва касаюсь плеча, глажу кожу, ощущая ее тепло.

— Ты — мой, — говорю тихо-тихо, возможно, даже не вслух, а просто в своей голове.

В ответ на мое прикосновение Вадим, не просыпаясь, ворочается. Делает тягучее ленивое движение — и тяжелая, горячая рука падает мне на талию. Притягивает меня к себе, не открывая глаз, и снова зарывается носом в подушку, укладывая подбородок мне на плечо.

Я замираю, боясь дышать в этой самой сладкой и желанной ловушке в мире.

Тону в этом всем — в дыхании, которое щекочет шею, в тяжести по-хозяйски лежащей на мне руки. Сердце заходится в сумасшедшем счастливом ритме.

— Ммм… — Мужской голос, хриплый и глубокий ото сна, вибрирует прямо у меня в ухе, посылая по коже армию мурашек. — Кажется, коза, ты все-таки не блевала.

Я закатываю глаза, пытаясь сдержать рвущуюся наружу улыбку.

— Доброе утро, Авдеев. Как невероятно романтично с твоей стороны.

Он хмыкает, рука на моей талии сжимается чуть крепче, прижимая меня к горячему как печка, обнаженному торсу.

— Ты вчера столько выпила, Барби. Был уверен, что утро начнется с твоих страданий и стакана воды.

— Разочарован? — Задираю голову и наши лица оказываются так близко, что я могу сосчитать каждую его ресницу. И делаю то, о чем всегда мечтала — мягко выуживаю пальцами запутавшиеся между ними пряди.

Мое Грёбаное Величество, наконец, открывает глаза. Синие. Бездонные. Сонные, чуть расфокусированные.

— Скорее, удивлен, — он медленно проводит большим пальцем по моей талии, поглаживая и чуть-чуть надавливая, из-за чего я непроизвольно всхлипываю. — Реально что ли даже голова не болит, коза?

— Ни капельки, — произношу с триумфом. Провожу кончиками пальцев по следу от ожога на его щеке. Давным-давно перестала его замечать, но кажется, что с ним Авдеев еще красивее.

Он не отстраняется — просто смотрит. И этот его взгляд — изучающий, трогающий, адски интимный — заставляет краснеть.