Чтение онлайн

— Столько шикарных комплиментов, Вадим Александрович. Чувствую себя племенной кобылой.

Я бы промолчала, клянусь. Если бы эти слова он не сдобрил снисходительной усмешкой. Нарочно — я же его знаю.

— Моему сыну в тебе хорошо, малыш — для меня это самый важный аргумент, почему меня устраивает…

— … инкубатор? — подсказываю с подчеркнутым рвением.

— Пусть будет так, — не спорит. Но бросает выразительный взгляд на часы.

Я прикусываю язык.

Беру второй договор.

Он уже напрямую касается ребенка.

Просто бегаю взглядом по строчкам, листаю.

Чувствую, как немеют кончики пальцев на ногах.

Как лед ползет вверх по коже.

И когда добирается до копчика — становится настолько нестерпимо, что я все-таки ерзаю на стуле, чтобы найти какое-то более удобное положение. И, конечно, не нахожу.

Строго говоря, это не договор, не разумное соглашение — это цепь. Слишком толстая для шеи жалкой собачонки. Соглашение о неразглашении, запрет на обсуждение с третьими лицами, ограничения, ограничения, ограничения…

— Я не подпишу, — бросаю бумаги на стол, и они падают с увесистым предупреждающим шлепком. Как будто даже проклятые страницы против меня. — Это полный… абсурд.

— Просто подстраховываюсь — ничего личного. — Синий взгляд леденеет. Как будто предупреждающе, с намеком, что вот сейчас мне правда лучше сильно фильтровать.

Но как же по хрену.

— Соглашение о неразглашении включает пункт о том, что мне нельзя трещать в чате с подружками о том, как ты любишь трахаться? — Я просто жалю. Без особой цели.

Как пчела, которая знает, что сдохнет, потому что маленькое жало — ее единственная защита — вырвет заодно и ее собственные внутренности.

— А ты обсуждаешь мой член в чате с подружками? — По Авдееву видно, что его мои глупые попытки его ужалить вообще до лампочки. Он над ними просто насмехается.

— Конечно! — «Улыбайся, Крис, просто улыбайся…» — Он же входит в красную книгу, в категорию «те, что под сорок, но еще работают!»

— Польщен. — И без перехода, резко: — Подписывай, Кристина.

— Подписывать добровольное заточение в клетку?

— Ну, зато она золотая. — Его голос ровный, но с издевкой. — Я даю тебе все, малыш: квартиру, машину, личного водителя, весь штат прислуги, счет с миллионами. Врачи, няни, домработницы. Все, что нужно для комфортной жизни тебя и моего сына. Но ты будешь там, где я могу вас контролировать.

— Нас? Контролировать? — Мой голос все-таки срывается, и парочка за соседним столом косится на нас с немым возмущением. — Это называет «кабала!» Я что — должна буду отчитываться за каждый шаг? Это плата за то, что я стану… господи, я даже не знаю кем? Няней с привилегиями?

— Называй это как хочешь. — Взгляд у него темнеет, чуть щурится, и у меня снова — лед в венах, и кажется, что на этот раз точно не вывезу. — Нарушишь соглашение о неразглашении — вернешь все до копейки. Плюс штраф втрое больше. Подписываешь — живешь, как королева. Не подписываешь — и я заберу сына через суд.

— Через суд? — У меня уже почти истерика, тошнота настолько явная, что булькает в горле. — Я его еще даже не родила, Авдеев.

— Именно поэтому я… в достаточной степени лоялен, — бросает в меня очередную порцию правды.

Типа, а если бы узнал позже — тебе, маленькая грязная Таранова, был бы вообще пиздец.

— А твоя новая тёлка в курсе, что…

— Моя личная жизнь тебя больше не касается, Кристина, и вот поэтому, блять, мне нужен чертов пункт о неразглашении, — медленно, очень медленно цедит сквозь зубы. — С кем я трахаюсь — не твое дело. Но мой сын — мое. И решать, как для него лучше, буду я. Не ты. Напомнить, почему?

Хочется бросить в его красивое лицо: «Ну давай, валяй, вытри об меня ноги еще разок!»

Но он же скажет — с него станется.

Скажет он — а сдохну я.

— Это что? — Я нахожу одну из страниц и читаю вслух, чувствуя, как внутри все кипит. — «Ребенок получает фамилию отца. Все решения о воспитании, образовании, здоровье и поездках принимает отец». Мне, типа, даже имя нельзя будет ему придумать? Ты решаешь, в какой сад он пойдет, в какие кружки, с кем сядет за парту? Собираешься стереть меня из его жизни?

— Ты — мать, и ты ею останешься, — Вадим дергает плечом. — Но я тебе больше не доверяю, Таранова. Так что да, я решаю. Имя, школа, врачи — все мое.

— Все твое? — Я сглатываю вязкий, абсолютно ядовитый комок слюны в горле. — Думаешь, я рожу тебе наследника для твоей чертовой империи, и буду тихо сидеть в твоей клетке и не отсвечивать?

— Ты можешь жить, как хочешь, малыш. — Голос становится саркастическим, с этой его гребаной снисходительностью, которая действует на меня как красная тряпка на быка. — А мой сын будет жить так, как решу я. Исходя из его безопасности и интересов.

— И, разумеется, твоих интересов тоже.

— Само собой.

В этом долбаном договоре запрет буквально на все.

Все поездки — каждую в отдельности — согласовывать с ним.

Вплоть до того, что даже места, в которых я могу с ним бывать — тоже строго оговариваются и обсуждаются по отдельности.

И, конечно, вишенка на торте.

— … «Кристина Таранова обязуется вести образ жизни, не порочащий честь и достоинство…», — зачитываю вслух, спотыкаюсь. Горло сдавливает. Но я ношу свою маску идеально. — Что это значит, Авдеев?

— Много чего. — Вздергивает бровь. Самодовольная скотина, которая даже это делает четко и выверенно, ровно на столько сантиметров, сколько нужно, чтобы я прочувствовала всю его грязную игру.

— Длинна моих юбок? — язвлю.

— В том числе, — моментально отбивает мой не слишком удачный пас.

— Сколько бокалов вина в неделю мне можно выпить?

Кивает без намека на то, что мои слова его вообще хоть как-то трогают.

Мудак.

— Кто имеет право совать в меня член? — выдавливаю медленно, с сучьим удовольствием. Ему, конечно, все равно, но пусть просто представит…

— Вот такая хуйня, малыш, — откидывается на спинку кресла с самым пофигистическим видом, какой вообще может существовать в природе. — Постараюсь не жестить, но не могу ничего обещать.