Чтение онлайн

Дверь открывается, возвращается Каспер. Не говоря ни слова, проходит мимо гостиной, где сидит Андреа, идет в спальню — и слезы иссякают. Она выходит из оцепенения. Ничего не чувствуя, идет в холл по оранжевому ковру. Каспер лежит на кровати, вид у него вполне обычный. Он читает как ни в чем не бывало. Андреа не смеет задерживать взгляд: она не может улыбаться. А как она выглядит, когда не может улыбаться? Сердитой, грустной, разочарованной? Или никакой? Так нельзя! Андреа идет в полосатую ванную. Касперу явно несложно сосредоточиться: он переворачивает страницы. Одну за другой, ей все слышно. Стены в ванной как бумага.

Андреа в красно-полосатой ванной: ей слышно, как спокойно Каспер воспринимает ситуацию, он уже оставил ее позади — так почему же Андреа не может?

Прокладка в трусах пропиталась кровью, но Андреа ее не трогает. Девушка в зеркале некрасивая, но Андреа ничего не остается, кроме как оставить лицо в покое. «Все наладится, — думает она. — Я просто не готова».

Под душем она снова пытается полюбить свое тело. Левая рука отыскивает место отдохновения. Некоторое время Андреа удается ни о чем не думать. Вода обжигает. Неизвестно, что происходит за дверью ванной. Может быть, Каспер позвонит кому-нибудь попроще. Может быть, откроет банку пива и затоскует по иным местам. Может быть, прямо сейчас он говорит с Иреной, хоть и сказал, что больше с ней не общается? Зачем ты перестал общаться с ней, Каспер? Не выдержал накала страстей? Нырнул под подол рясы, обнаружил прекрасный неведомый мир и бросился наутек — кольцо стало жечь палец, так?

Андреа подмывается горячей водой. Пытается убедить себя, что это просто паранойя. Что это болезнь, которую можно победить. Что за дверью только свет и тени.

Андреа растирает себя досуха диснеевской картинкой. Это полотенце ей подарил Карл, когда она была маленькой. На самом верху написано: «LOVE IS…» [24] Чуть ниже — Микки-Маус дарит Мимми цветок, похожий на герберу. Мимми краснеет. Полотенце выцвело: может быть, раньше цветок был красным. Может быть, у Микки были зрачки.

Она открывает дверь и слышит, как опускается телефонная трубка. Кто это был? Кто это был? Вечно, постоянно, все время. Кто это звонил, Каспер? Кому ты собираешься звонить? Не хватает только клетчатого кепи и трубки. И огромной лупы посередине.

— Я пойду в бар.

Андреа-не-спрашивай. Сделай вид, что доверяешь. Скажи что-нибудь… хорошее.

— Прости за то, что было сегодня.

— Ничего.

Он же не смотрит на тебя, Андреа! Попробуй еще раз!

— Я люблю тебя!

Ну! Смотри же! Разве не видишь — он рад!

Каспер обнимает. Называет ее дурочкой. «Дурочка моя маленькая», — говорит он. Андреа зажмуривается, чешет голову. Кто? Когда? Как долго? НЕ… СПРА… ШИ… ВАЙ. Спокойствие и благородство, Андреа, и пропылесосить не забудь. Навести порядок к его приходу.

Поцелуй в щеку. Во взгляде: «Ты-же-не-сердишься-правда?» Она пытается улыбнуться в ответ. Удачная ли попытка? Да, Андреа, сойдет.

— Ну ладно, я пошел. До встречи.

— Удачно повеселиться.

Он ушел. Андреа в недоумении. Неужели она сказала «удачно повеселиться», разве это не означает «позабудь меня»? Под кожей копошатся незаданные вопросы. Но больше всего в животе, в проклятом животе. Вечный голод. Язва желудка, понос, зловонные газы, рези у самого сердца, только с другой стороны. Это не аппендицит. Не больно поднимать правую ногу — или надо левую? Когда у Андреа впервые начались сильные боли в животе, Лувиса отвезла ее в больницу «скорой помощи». «Посмотрим, не аппендицит ли это», — пробормотал врач, натягивая резиновую перчатку, и попросил Андреа снять трусы. Андреа закричала и не прекращала кричать, пока врач не снял перчатку. «Похоже, это все-таки не аппендицит», — пробормотал он.

Нет, это не аппендицит! Аппендикс на месте, все такой же бестолковый. Занимает место и наверняка прибавляет ей лишние сто граммов.

Каспер тоже сидит у нее внутри и беспокоит кишечник. Выходят газы, зловоние, боли, из-за которых приходится лежать на животе не двигаясь, пока не пройдет.

Каспер. Я вовсе не имела в виду, что мне тебя недостаточно, я просто хотела сказать, что у меня внутри пустота. Ты не виноват — никто не виноват, — я просто хотела сказать, что мне так одиноко, мне хочется, чтобы мы были близки друг другу, как никто и никогда, чтобы между нами не оставалось ничего, кроме одежды и пота: кожа к коже.

Андреа рассматривает детские фотографии: они не имеют отношения к Касперу. Он говорит, что ему все равно, какой она была. Но ведь Андреа все та же! Маленькая девочка в меховой шапке, укрытая от всякого зла. Подкладка, брезент, несколько свитеров. Спиной к папе. Папа Карл — чуть согнутый столб. Черно-синий поникший стебель. Кажется, что он хочет подойти поближе, обнять, пошутить. У нее сердитый вид. Всего четыре года, а такая сердитая. Поворачивается к Лувисе, свет вспышки: немедленно в кадр!

Андреа помнит, как страшно ей было, когда она потерялась в универмаге «Вальбу». Ей было лет шесть, какой-то дяденька взял ее на руки, а она принялась злобно колотить его изо всех сил. Андреа плакала, ей казалось, что это конец: если она больше никогда не увидит Лувису, то умрет. А Лувиса была за соседним стеллажом. Андреа от Лувисы отделял один стеллаж, и она была до смерти перепугана. Отчаянно колотила мужчину по груди. Этот мужчина был Карл?

Девочка Андреа лежит лицом к стене. Плачет. За окном ночь, а может быть, и вечер. Она знает, что умирает. Ей восемь лет, рядом нет Лувисы, и потому Андреа умирает — точнее, должна умереть. Потому что не может без Лувисы, никак!

Через несколько дней ей станет на год больше, и Лувиса обещала вернуться как раз в этот день, в то утро. «Я вернусь, прежде чем тебе исполнится девять», — сказала Лувиса. Но Андреа не верит, она вообще ни во что не верит: вокруг слишком тихо, слишком пусто, тяжесть в груди, в горле. Уже темно, надо спать, но Андреа словно окаменела, застыла. Ее больше нет. «Веди себя хорошо, пока меня не будет», — сказала Лувиса. Они шли по улице вдоль озера, и Андреа рыдала, плакала без конца и обещала хорошо себя вести, но теперь у нее больше нет сил, не удержаться. Со слезами мир становится более настоящим, более близким, но Андреа стыдно. Слышит дыхание, чье-то присутствие — слышит, как к лицу приближается рука, ложится на волосы. Слышит голос. Узнает его. Но он чужой, неприятный. Сейчас. Здесь. Голос Карла.

— Не можешь уснуть?

Как будто дело в этом. Андреа уже не три года. Ей скоро исполнится девять. Как будто она стала бы плакать из-за какой-то бессонницы.

Она прячет слезы в подушку, обнимает Лукового Медвежонка. Нужно успокоиться, притвориться проще, сделать вид, что спишь. Только бы он ушел. Она высвобождает волосы из-под его руки, которая по-прежнему в комнате. Руку слышно. Неуклюжую, ненужную. Только бы перестать плакать! Проклятые слезы!

— Андреа, — рука на плече, — ничего страшного, что ты не можешь уснуть. Я могу посидеть с тобой. Могу почитать тебе. Хочешь? Хочешь, я почитаю?