Чтение онлайн

— А что если ты встретишь мою копию, только без всех этих проблем? — спросила она как-то Каспера. Он засмеялся:

— А что если бы небо было в клеточку, а все женщины — намагниченными?

Как будто она пошутила.

Вдобавок ко всему звонит Карл и говорит очень странным голосом. Как раз в ту минуту, когда должны объявить, чья пародия заняла первое место в «Будем как звезды». Карл обедает в гостях у Арвида и Софии. Может быть, поэтому он не говорит ничего особенного, но говорить ни о чем — сплошное удовольствие, когда все кажется таким удивительным и прекрасным. Мир, окутанный туманом, всегда приятнее. Ленивые жесты и голос, упокоенный в своей медлительности. Нет слов, которые сложно произносить. Нет людей, которых сложно понимать. «Я знаю тебя, Карл». Вот что хочет сказать Андреа. «Я знаю тебя, я знаю, что тебе пришлось нелегко и что мы не знаем друг друга». Хочется сказать что-нибудь такое. Но для этого нужно проглотить еще несколько таблеток.

— А как Арвид?

— Не очень. — Карл откашливается. Месяц назад Арвид попал в автомобильную аварию. На дорогах скользко, а Арвид не из терпеливых и вперед пропускать не любит. Хотя дело не в физике, как бы Арвиду ни хотелось выставить все именно в таком свете.

— Подумать только, какие все разные, — говорит Андреа. — Ваше поколение стыдится говорить о психике, а я боюсь, что мои проблемы — это всего лишь неполадки в теле.

— Да уж, какой-нибудь болтик, — отвечает Карл, и по голосу слышно, что он опрокинул не одну стопку в доме на Бьеркгатан, 64.

— Хотя с другой стороны, — философствует Андреа, — приятно, когда боль зрима. Когда можно показать пальцем и сказать: вот здесь! Вот зло, виновное в моих страданиях! Когда боль и несчастье безошибочно угадываются всеми вокруг.

— Но с другой стороны, — нетрезво философствует Карл, — если бы наша боль всегда была на виду, разве мы не чувствовали бы себя слишком прозрачными? Если бы ее нельзя было спрятать и переживать внутри? Использовать, когда нужно?

— Да, болезнь наделяет своего рода властью.

— Или слова о том, что ты болен, что болезнь твою не побороть, не излечить и не увидеть глазами.

Андреа хочет добавить: и тайна наделяет властью. Власть тайны. Страх, который заставляет хранить молчание. Ибо что же будет, если все начнут раскрывать свои секреты?

Карл откашливается. Андреа хочется сказать: «Я люблю тебя, не бойся». Но вместо этого она произносит:

— А как ты?

— Хорошо. — Снова напряжение в голосе. Может быть, он чувствует себя так же, как она дома, с семьей. Что-то в Семье не позволяет задержаться надолго, иногда приходится уйти, едва переступив порог. Наверное, дело в Воспоминаниях. Неисчезающие следы и шкафы с ящиками, которые открываешь вновь и вновь — всякий раз лишь для того, чтобы убедиться: того, что там было раньше, давно уже нет. Они говорят еще немного, и Андреа замечает, что он не хочет класть трубку. Что случилось, Карл? Может быть, голос твоего отца отзывается эхом: тот же голос, но из незапамятных времен? Тот вечер: рассерженный Арвид ругает тебя по телефону за то, что ты сделал. Твой папа так разочарован в тебе, и твое одиночество все больше и больше. Что же ты натворил, Карл? Встретил другую, оказался перед выбором? Один в доме у озера: бетонная клетка, телевизионные голоса — совсем как Андреа. Хотя Андреа нечего выбирать, не так ли? Андреа сидит и ждет: выбирать будет Каспер, а не она. Андреа — ни за что. Она раз и навсегда выбрала Каспера — пока смерть не разлучит их.

Они говорят об Андреа, о ее болезни — настоящей болезни: красные глаза, пылающие щеки, горячий лоб. Некоторое время они продолжают эту тему, другие слова на ум не приходят. То и дело становится так тихо, что хочется закричать.

— А так все хорошо, — чересчур радостно сообщает она. Разве есть чему радоваться?

— Ну, продолжай в том же духе. — Карл снова откашливается, уже трезвее, дальше от нее, и Андреа не удержаться.

— Ну да, и тебе всего. Передавай привет.

В который раз телефонную трубку кладут на место, так и не сказав самого важного.

«Будем как звезды» давным-давно закончилась. Она видит, как Каспер с Йеппе сидят в прокуренном помещении. Видит, как какая-то модельно-худая девица подходит к ним и представляется Сингоаллой. Книга Виктора Рюдберга. [25] Итальянка. Легкий акцент, брюки на бедрах обнажают живот, черно-красная блуза на голое тело. Шпильки в черных локонах. Они поднимают бокалы, но Андреа не слышно, что они говорят. Темные очи Сингоаллы оценивающе, одобрительно смотрят на Каспера. Она принимает тебя таким, какой ты есть. Очень просто: она любит себя, это читается в ее движениях, в ее взгляде. Чтобы полюбить кого-то, нужно полюбить себя. Голос Эвы-Бритт эхом раздается в комнате: действительно, по-настоящему полюбить себя, чтобы действительно, по-настоящему полюбить другого. Что значит «действительно», «по-настоящему» — как определить? Я же люблю Каспера — значит, я уже люблю себя!

Андреа воображает, что Маддалена по-настоящему любит Карла. Маддалена сидит на террасе белокаменного дома на юге Италии и пьет вино. Она одна, взгляд устремлен к морю: может быть, она мечтает увидеть, как корабль Карла причаливает к берегу в заливе.

Упругие бедра, непослушные локоны. Она сидит в доме каменной кладки. Рисует большие, яркие картины, проголодавшись, готовит спагетти и соус, в котором много сливок, а на десерт — тирамису. Ей неплохо живется. Она жаждет любви.

Андреа тоже сидит в белом доме каменной кладки. Сидит в своей жизни, боясь упасть, и жаждет шоколада. Сидит-и-смотрит. Ты видел, что уже зима, Карл? Оторвав взгляд от телеэкрана, повернувшись к окну, Андреа видит окруженный все еще зеленым кустарником, почти невидимый в снежной темноте фонарь из снега.

К некоторым вещам легко привыкнуть:

к телу рядом с тобой в двуспальной кровати,

к двуспальной кровати — общей и удивительно мягкой,

к завтраку, который больше не запрещен.

Так почему бы не наслаждаться этим, боже мой?

Потому что привыкаешь?

Потому что привыкаешь и к баночке с лекарствами, и к приступам паники, и даже к ревности.

«БЕРЕГИ СЛЕЗЫ», — говорит Лувиса, как только Андреа закрывает две кухонные двери. Лувиса вовсе не кричит, просто для Андреа эти слова звучат громко и сильно — она слышит их не в первый раз.

— Зачем? Почему мне нельзя плакать сейчас?

— Я имею в виду, что все образуется, ничего страшного не случилось.

— Страшное случается постоянно! Страшно уставать от себя самой, страшно ревновать, страшно, что он целыми днями лежит в постели, а потом пьет. Хорошо, пусть не страшно, но довольно опасно, так почему же мне нельзя плакать?

— Андреа, ты ни в чем не виновата — это Каспер прячется!

— А вдруг он прячется потому, что устает от меня?

— С чего ты взяла, что он устает от тебя?

Андреа кажется, что на этот вопрос она уже ответила, теперь ей хочется понять, почему она такая.

— А что было с тобой, когда Карл уезжал — разве ты не боялась, не беспокоилась?

— Мне нужно было заботиться о вас, — без промедления отвечает Лувиса. Похоже на отговорку.

— Но ты доверяла ему?

— Я была вынуждена доверять.

Андреа готовит завтрак. «Кофеварка должна быть голубой или оранжевой, а не белой», — думает она. Белый — скучный цвет. Чайник был бы золотистым. Утреннее солнце отражалось бы бликами, по-новому окрашивая пространство.

За окном зима, на карнизе воробей. У Марлона постукивают зубы — смешной звук. Знает, что не может поймать добычу, и все стучит зубами, а птица, увидев его, не знает, что между ними стекло, и в страхе улетает — а может быть, просто улетает. Андреа медленно пьет кофе. Вспоминает, как ей приходилось засовывать два пальца в рот после завтрака, и никто не слышал. А потом, в больнице, сидя на полу у кровати с полными карманами сыра и масла и собираясь все это проглотить, чтобы на минуту исчезнуть, — в такие минуты она хотела, чтобы кто-нибудь ворвался к ней в комнату со словами: «Что это ты тут делаешь?!»