Чтение онлайн

— Не сейчас, Андреа, ПОТОМ!

И она превращается в нечто плоское: наступишь и раздавишь, — и говорит себе, что никакого «потом» не существует, и мысли становятся как кинжалы. Глупый самовлюбленный Каспер, да что он о себе возомнил? Затем Андреа пишет красивым почерком: «Удачи, любимый!» или «Ты лучше всех, любимый!» — и кладет листок на пюпитр.

Андреа не может провести целые сутки в ожидании, она едет в столицу, в общежитие к Лине-Саге, чтобы показать, что и она умеет веселиться. Но после двух бокалов вина, выпитых в ресторане в полном одиночестве, губы начинают подрагивать: ни один мужчина даже искоса не посмотрел на нее (печальное ожидание — это не очень-то привлекательно). Лина-Сага на вечеринке с однокурсниками, но Андреа даже не напивается. Она ложится спать еще до полуночи, вокруг ни одного знакомого звука. Звонит домой, чтобы услышать их с Каспером голоса, записанные на автоответчик (они радостно произносят слова по очереди). Звонит Карлу.

Лувиса на заднем плане.

Лувиса… на заднем плане.

Ей хочется спросить Карла, ей всегда хочется спросить Карла о ней, о другой. Но вместо этого выходит: «Привет, как дела?» Дела у него хорошо. «А как у тебя?» — «Все в порядке, просто немного страшно». И осторожный вопрос Карла: «Почему?» И ее быстрое, нервное: «Каспер… концерт… ревность…» — но ни слова о происхождении ревности. Ни слова о прообразе ужасной женщины. Ужасные женщины как одно большое невидимое лицо. Красивое. Загадочное. Загадочная Маддалена рисует сердца на стенах своей квартиры. Если звонят в дверь, не открывает. Любит только тех, кто уже любит кого-то. Перебегает дорогу другим.

Лувиса берет трубку, голос у нее беспокойный. Андреа хочется вернуть Карла. Карл, я звоню не за советом, я хочу во всем разобраться. Андреа — взрослая девочка. Ей больше не нужно указывать дорогу.

Андреа — взрослая. Девочка.

— Все будет хорошо, Лувиса, — говорит взрослая Андреа и отмечает раздражение в своем голосе.

— Точно?

Нет, не точно, что вообще можно знать точно?

Лина-Сага и Андреа снова спят в одной комнате. Лина-Сага тоже занимается изобразительным искусством, но на значительно более высоком уровне, чем Андреа. Почти священный трепет: лежать так близко. Андреа ждет, когда Лина-Сага станет рассказывать о «зверях в лесу»: в те времена, когда они спали в зеленой комнате в коттедже, а потом в гостевой на Бьеркгатан, 64, это была любимая сказка. Звери помогали друг другу, попадали в переделки и веселились: убивали темноту, вызывали смех — нет, сегодня этой сказки не будет. Не будет вообще никакой сказки.

— Я становлюсь такой ужасной, когда влюбляюсь, — говорит чуть пьяная Лина-Сага. — Если бы я только могла, заперла бы его в клетку. — Она смеется. — Но тогда он возненавидит меня — и это, конечно, лучше, чем равнодушие, но я же хочу, чтобы мы любили друг друга, чтобы все было легко и просто.

— Ты думаешь, бывает легко и просто?

— Пожалуй, да, если не относиться к себе слишком серьезно. Если стараться не требовать слишком многого от себя самого и того, кого любишь. От любви. Я стараюсь чувствовать так: я люблю, разве этого недостаточно? Стоит ли становиться стражником? Ужасно несправедливо все время подозревать в чем-то человека, который говорит тебе:

«Можешь мне верить».

— Каспер всегда так говорит, но вдруг он лжет?

— Приходится рисковать, ничего не поделаешь. Просто жутко, до чего много вокруг других женщин! — Лина-Сага зевает, подавляя смех.

Андреа очень мало говорит в присутствии Лины-Саги. Сестра такая умная, такая большая. У Лины-Саги всегда были только серьезные отношения (вот уже пять лет она вместе с рок-певцом из Города детства), она никогда не принимала таблеток, которые Андреа глотает каждый день. Лина-Сага взрослая, рядом с ней Андреа становится меньше.

— Лина-Сага, — нерешительно произносит Андреа, — ты… когда-нибудь изменяла?

Лина-Сага молчит, молчание длится довольно долго. Андреа кажется, что сестра пытается придумать, как получше рассказать, а может быть, она рассердилась и не хочет отвечать. Как ты можешь спрашивать, Андреа? Но вот слышится ровное, спокойное дыхание — Лина-Сага заснула.

Наверное, когда утро плавно перетекает в день, когда поезд отправляется и день вступает в свои права, должно становиться лучше. Но Андреа примерзла, ей не сдвинуться с места. Такие вот дни.

И снова начинается ожидание. На часах половина первого, на автоответчике — голос Каспера: он вернется около трех. Она стирает сообщение, день продолжается, Андреа займется хорошими делами, испечет хлеб.

The same procedure. Андреа не берут играть! Она сидит у холодильника, компьютера, телевизора и принюхивается к ароматам жизни. Ждет и прокручивает в голове образы: руки Каспера там, где их не должно быть. Груди, бедра и прочие секреты фигуристых женщин. Андреа держит ухо востро: вот-вот услышит, что происходит у Каспера в гостинице, если он еще не уехал. Два с лишним часа в пути — и он снова дома.

Шаги на лестнице. Плач в стенах. Автомобили трогаются с места и тормозят. Шаги за дверью. В голове. Не отключиться. Не шелохнуться. Андреа знает: что-то произошло.

Этой ночью скрипка Каспера звучала в другом городе. Андреа слышала во сне: красиво. Видела лица женщин у сцены: прекрасные, цветущие. Чужие тела, улыбки, пухлые губы: жадные, мягкие, расслабленные. Не то что у Андреа: мерзлые, сухие, нервно-посиневшие.

В их взглядах читалось желание. Они пытались скрыть его густыми блестящими челками, а Андреа их обрезала: меня не проведете! Кольцо на пальце у Каспера им не преграда. Кольцо Каспера сверкает в свете рампы.

Андреа бредет на кухню, беспрерывно кашляя. Спрей от астмы и болеутоляющее. Опускает жалюзи. Шаги на лестнице.

Ой, а времени-то уже! Подумать только, как быстро бежит время, когда тебе весело! «Привет, любимый, все хорошо?»

Эти ужасные женщины. Девушки. Фанатки. Потаскушки.

Приветливых вопросов не дождаться. Улыбку не выманить на поверхность.

«Привет, любимый, а вечеринка после концерта была? Как здорово!»

Вместо этого — невнятное ворчание. Мрачный взгляд и локти в разные стороны. Кто-нибудь всегда найдется: ну хотя бы чуточку влечения, а? Тайна нового тела. Хриплый смех — или переливчатый. Чувство весны. Не то что промерзшее тело Андреа. Бледная кожа, астматическое горло, урчащие кишки.

Шаги на лестнице. Шаги за дверью.

«Привет, любимый! Какие у тебя красивые красные глаза! И зацелованные губы!»

Образ Маддалены. Пыхтит кофеварка. Снюс под губу и черный кофе. Нет, Андреа вообще не представляет, как выглядит Маддалена. Но Карлу сегодня ночью она звонила с правильными намерениями. Чтобы спросить. Эва-Бритт сказала бы, что это шаг в верном направлении, а потом добавила бы, что в возрасте трех лет папа занимает самое важное место, и еще пальцем потрясла бы, подчеркивая важность сказанного. Она не раз это повторяла, неизменно ссылаясь на труды по психологии. Чтобы Андреа наконец поняла, какое тяжелое у нее было детство. В возрасте трех лет кроха покидает стесняющие мамины объятия и попадает в папины руки, которые должны показать отпрыску мир, поднять девочку высоко-высоко, чтобы она парила над землей и щебетала, как птенец, широко раскинув руки; чтобы боялась, но была в надежных руках, а не жалась с воем к сухой маминой груди; чтобы мамин вопрос «В какой стране сейчас папа?» не касался девочки. Эти вопросы, это беспокойство тело впитывает с пищей. Возьми меня на руки, мама! Но у мамы нет сил, она измотана ожиданием и беспокойством, невысказанными вопросами. Мама ничего не говорит, но девочка, которой больше некого слушать в своем маленьком мире, все равно слышит: слышит все, что происходит внутри у мамы. Эва-Бритт вновь потрясает перстом: «Другая женщина — остерегайся другой женщины».

Андреа наливает кофе в голубую свадебную чашку, кладет под губу снюс, пьет кофе короткими спокойными глотками — да, Эва-Бритт, Андреа внимательно следит за Каспером и всеми женщинами мира. Да, Эва-Бритт, она всех обезоружит. Или еще лучше: прежде чем Касперу вздумается ее бросить… а вдруг ему уже вздумалось? Андреа допивает кофе, достает миску для теста, шумовку, поварешку, молоко, дрожжи, муку, льняное семя, дробленую пшеницу, пряности, растительное масло (оно все же лучше маргарина).