Чтение онлайн

Богата была Умань – вотчина князей Потоцких. Губернатором сидел здесь пан Младанович, а казной городской ведал пан Рогашевский. Ох и не любили паны один другого. Все доносы друг на друга писали воеводе Потоцкому. Гарнизон стоял сильный в Умани, оттого не боялась шляхта бунта гайдамацкого, хотя и усилили караулы на стенах и валах, город окружавших. Зорко всматривались караульные в степь, но кроме искавших защиты евреев, пока никто не приближался. Городскими козаками командовал старый сотник Дуска, а в помощниках у него были Гонта да Ярема.

Надоело воеводе Потоцкому разбирать жалобы уманьских губернатора и казначея, отправил туда доверенного своего, пана Цесельского:

– Поезжай! – махнул рукой шляхтичу, - выясни, чего грызутся. А то сотник Гонта мне сказывает, что только этим и заняты паны ясновельможные. Разберись, в чем правда.

По рождению крестьянин села Росошек, имений Потоцкого, приглянулся с малолетства Иван Гонта своему князю. Приметил его Потоцкий, образование дал, выдвинул, в козацкую надворную милицию сотником определил. Выделялся сотник Гонта и среди местного шляхетства, оттого не любили его поляки, завидовали, уничтожить жаждали. А Потоцкий приблизил Гонту, часто вызывал его к себе, отдавал приказы напрямую, обходясь без губернатора.

– А еще, - продолжил Потоцкий, - конфедераты Барские в помощь козаков себе надворных просят. Тому не бывать! Не будут козаки с русскими биться. Прикажешь Младановичу вывести их из города, да на степи поставить. Сам пусть соберет шляхту местную, конную и пешую, трехмесячным припасом за счет казны нашей снабдит, да и отправит в Бар, к пану Пулавскому, коли ему так воевать с русскими не терпится.

Пан Цесельский недолюбливал сотника, как и остальная шляхта. Оттого сидя уже в Умани, меды попивая, делился мыслями с губернатором да казначеем:

– Я, паны ясновельможные, разумею так, что сотник Гонта воду мутит супротив вас. Вознесся сильно, пся крев , думает, одному князю обязан возвышением своим. Мыслю я, паны, надобно с Гонты сотню другую золотых получить, иначе ославим его пред воеводой киевским, нашим благодетелем общим, ясновельможным князем.

– А тяжесть поборов, для припасов милиции, что в Бар направляем, на козачество также возложим. – Ввернул казначей Рогашевский, - нечего истощать казну воеводскую.

– Бардзо добже придумано! – согласились все.

Выслали паны надворных козаков в степь, деньги содрав. И успокоились. Скрипнул зубами от злости Гонта, но до дому съездил, достал денег, высыпал на стол пред шляхтой кучку золота, посмотрел, как алчно глаза разгорелись – дележ предстоял, нахлобучил шапку, и не прощаясь вышел, дверь ногой сильно пнув.

Сидел в степи Гонта, хмурился, раздумывал. Раз даже заговорил со старым Дуской про гайдамаков, про Железняка. Болел сильно старик, лежал больше на телеге, люльку посасывал. Чуял, что смерть близка. Поманил рукой сотника, чтоб пониже к нему нагнулся, говорить тяжело было старому, и шепнул:

– Семь недель с Железняком попануете, а семь лет вас потом вешать и четвертовать будут!

Эх, надвигалась беда на Умань, а шляхта беззаботная и ухом не вела. Одни евреи, вечно гонимые, чутьем звериным инстинктивным, понимали – быть беде. Все знали, про все ведали. Спасения искали. Пошли старейшины еврейские до панов Цесельского и Младановича, кланялись низко, трясли бородами и пейсами длиннющими:

– Надобно панам ясновельможным опасаться сильно сотника Гонту. Верные люди сказывали обижен он на шляхту. Подбивал на бунт старого Дуску, только помер тот на днях, ныне Гонта над всеми козаками уманьскими за главного. Коли не запрете сотника, пан ясновельможные, беде быть. Железняк уже неподалеку от Умани. Переметнется Гонта к нему. Просим защиты у вас, панов великодушных, а в знак признательности нашей, что не откажете евреям бедным, примите подношение в три тыщи золотых червонцев.

Переглянулись Цесельский с Младановичем. Железняк-то где еще, стены у нас крепкие, комендант надежный, пушки имеются, а золото… вот оно. Кивнули важно, защиту пообещали. И вызвали Гонту срочно в город. Прискакал сотник и в кандалы тут же взят был. Народ на площади собрали, быстро виселицу соорудили. Но в толпе многие хмурились, знали сотника, как доброго козака, как любимца самого воеводы киевского Потоцкого. Не стерпела пани Обуховская, вдова полковничья, за всех крикнула Цесельскому:

– Не гоже пана Гонту по навету казнить! Всем ведомо, как любит его пан Салезы Потоцкий! Оставьте в живых, ручаюсь за него!

Из толпы крики послышались:

– Не гоже!

– Ручаемся!

Цесельский и сам вдруг задумался. Переглянулись с Младановичем. Забыли впопыхах о том, что Гонта и правда любимец воеводин. Как бы потом самим башки не лишиться. Крут, ох, как крут на расправу, князь Потоцкий.

– Ладно, Гонта, - решили, - возвращайся в степь.

Сняли кандалы с козака, потер он руки занемевшие, после поклонился поясно народу, на коня вскочил и был таков.

Совсем поникли евреи уманьские, увидев, что отпущен тот, кого боялись они. Долго толковали промеж себя. Крик подняли, ругались, руками размахивали. Горячились Лейба Шаргородский и Мойша Менакер:

– Драться надобно будет братья евреи. Никому верить нельзя.

– Откупимся – не соглашались другие. – Пошлем дары к Гонте, чтоб сидел на месте, в степи, не шел к Железняку. – Большинство таких было, на том и порешили. Плюнули на них Лейба с Мойшей:

– Ох и пожалеете потом, гои, да поздно будет! – ушли с толковища. Остальные нагрузили возы с добром всяким, в степь отправились, Гонту задабривать.

– Пощади нас, любезный пан Гонта, - поклонились низко, - защити от гайдамаков. Один ты с ними совладать можешь. Не даром любезного пана так любит ясновельможный князь воевода Потоцкий.

Усмехнулся сотник, верные люди дали ему уже знать - чьему навету он обязан был виселицей. Подумал про себя:

– Будет вам защита, поганцы, - а вслух сказал:

– То добре, панове жиды, похлопочите пред паном Цесельским мне приказание выступить против Железняка.

Выхлопотали евреи приказ, но Цесельский отправил вместе с Гонтой трех шляхтичей-полковников, следить за козаками. Выступили сотни в поход. Правда, Гонта тут же объявил полякам:

– Можете, ваши милости, ехать прочь. Мы в вас не нуждаемся и вашей крови не хотим. – Полковники поспешили убраться поскорее назад в Умань. А Иван Гонта повел свои сотни к Железняку.

В лесу встретились. Есаулы верные, Бурляй, Шило, Журба, Голобородько, на ковре лежали, горилку попивали, салом с хлебом закусывали. Атаман в сторонке на пеньке примостился, по пояс голый, весь коричневый от загара. Цирюльник из местных, полуаршинной бритвой скоблил голову козака, мылил куском грязного мыла, поливал из кувшина водой.

– Сидай с хлопцами, Гонта, - показал на ковер Железняк, - угощайся покуда. – И цирюльнику:

– А ты, давай, брий гладенько, тильки оседелец не зрижь.