Чтение онлайн

Шило закивал головой, не отвечая, весь, казалось, в кулиш ушел. Козаки, лениво разлегшись по сторонам, посмеивались:

– Шило, росточком мал, да до горилки охоч дюже!

– И куды, в него влезает?

– Да туды! В унутрь.

– Сам мал, тильки утроба ёво дюжая

Козак незлобливо огрызался:

– Подите вы к бису все!

Всхрап лошадиный послышался. Козаки переглянулись, насупились. Руками загорелыми к саблям потянулись.

– Журба, - атаман шепнул лежащему рядом запорожцу, саженного роста с усами, падающими на могучую грудь, - поди-ка, глянь, хто там?

Козак кивнул молча, и беззвучно шурша шароварами синими, ползком ушел в траву. Остальные замерли, узловатыми пальцами сжав рукояти сабель. К броску изготовились. Несколько минут томительного ожидания и к костру вышел Журба, ведя с собой монаха православного, тощего и длинного.

Запорожцы оставили сабли, поднялись разом, поклонились:

– Здоровеньки булы, отче!

– И вам паны-козаки, здравствовать – отвечал монах, согнувшись в поклоне, крест деревянный рукой красной отекшей придерживая, другой на посох опираясь

– Сидай с нами, отец, поснидаем – Железняк рукой показал на варево в котле бурлящее. Монах не отказывался. Благословил трапезу по-быстрому.

– Шило!

– Ась?

– Налей чарку горилки отцу странствущему. – Козак кивнул, достал флягу, налил. Сам носом потянул запах знакомый, но заметив, что атаман внимательно наблюдает, хмыкнул и отставил флягу, тщательно закупорив ее.

Сели все в кружок, ложки достали, да уплели за обе щеки весь котел с кулишом наваристым да густым. После воды напились, что в тыквах заместо сосудов хранилась. Поужинав, разлеглись запорожцы, люльки достали, всяк свою, у кого длинная, у кого короткая, табаком из кисетов вышитых набили, от угольков прикурили, дым выпустили. Вечерело.

– Откель путь держишь, отче? – люльку посасывая, спросил Максим.

– Из обители Мотренинской в Переяславль послан игуменом нашим, отцом Мелхиседеком, к владыке тамошнему Гервасию. – отвечал монах, от огня взгляда не отрывая.

– Ого! – воскликнули запорожцы, - и мы туда ж путь держим.

– На богомолье. – Пояснил за всех Железняк.

– Не молиться, братья, время настало! – сверкнув глазами, сказал монах.

– Что так? – пододвинулись к нему козаки, переглянувшись.

– А то не ведаете, что на гетьманской Крайне деется? – внимательно обвел взглядом горящим всю компанию монах.

– А шо? – спросил за всех Железняк.

– А то! Ксендзы с ляхами, да с униатами , православных христиан заместо коней в таратайки свои запрягают. Боем бьют смертным. Мучают безвинно. Храмы наши в аренду жидам отданы, а те вперед деньги гребут, а лишь опосля обедню служить дозволяют. Значки свои поганые на святой пасхе ставят!

– Это как? – запорожцы еще ближе подались к монаху, руки сами взялись за рукояти сабель.

– А так! – гневно выкрикнул монах. – В Варшаве ихней провозгласили было равенство вер. Нашей, истинной греческой, и латинской. Да только шляхта клятая тут же в конфедерацию соединилась. Истребить грозиться всех православных, псам своим скормить. И уже исполнять начали. Стоном стонет земля наша. Кровью исходит.

– А шо, козаков на Украйне не стало? – перебил монаха куренной, злобой наливаясь.

– Есть, да силенок мало. Тех, кто противиться решил – смерти лютой предают. Племянника родного нашего игумена Мельхиседека со товарищами на кол посадили. Самого старца в оковы заковали, да в темнице держат. Обитель Мотренинская ныне разорена и осквернена нечестивыми. Жидовки шьют из риз монашеских юбки себе ныне. Козаки, что в живых остались, с крестьянами вместе, бегут ныне за Днепр, к Переяславлю, за границу русскую. Попрана вера православная, попрана! Горе нам, горе! – опустил голову монах, покачал обреченно.

– Перевешать всю жидову вместе с ляхами, бисово отродье! Перетопить в Днепре! – зашумели запорожцы.

– Да щоб свиньи их зъили! Нешто терпеть это можно? – поднялся могучий Бурляй.

– Ось справим ляхам та жидам поминки по душам христианским! – со свистом вылетел клинок кривой из ножен. Шило хищно ощерился.

– А ну геть! Убери шаблюку, Шило! – прикрикнул атаман, подавив в себе ярость и успокаивая разгорячившихся. Встал на ноги, во весь рост богатырский выпрямился.

– Что не веришь, козак? – блеснул на него взглядом чернец. – Коль на Переяславль идешь, там и спросишь сам у владыки Гервасия. Сказывали грамоту он имеет. От царицы русской. Указ императорский подниматься супротив поляков за веру нашу.

– Указ говоришь царский… - задумался Железняк, мыслями в Сечь перенесся.
– Нет, не даст кошевой Калнышевский все войско запорожское поднять. На один только курень свой рассчитывать мог Максим. Сколько их? Сотен пять-шесть набрать можно. И все?

Словно мысли козацкие потаенные читая, вдруг произнес монах:

– Близ рогаток пограничных полным-полно козаков обретается, что бежали от войск конфедерации ляхской. Уговорись с ними и ступай, атаман в Польшу, режь ляхов и жидов, все крестьяне и козаки за тебя будут!

– Утро мудренее! – отвечал Максим, подивившись про себя догадливости монаха. – Всем спать! А вы, - головой мотнул, - Шило с Бурляеем, в сторожу.

Добрались козаки с монахом вместе до Переяславля. Показали там Железняку пергамент с указом царским. Титул золотом прописан, правда печать и подпись подделаны. Но кто об этом атаману поведал? Епископ Гервасий сам сказал:

– Поднимайтесь, козаки! Сама царица волю свою изъявляет в помощь вам.

А тут и игумен Мельхидесек объявился. Бежал таки таинственно из лап польских.

– Ничего и никого не жалейте, козаки! Отмстите за веру нашу поруганную! – вещал игумен на площади, рукой иссушенной знаменье крестное творя.

– Гайда! – махнул рукой Железняк. И поднялась вся масса народная, ибо переполнилось терпенье людское, мстить начали – за оскорбление веры предков, за посрамление церквей, за бесчинства панов, за угнетенье, за унию, за власть жидовскую, за все, что скопилось доныне. И пошли гайдамаки, наметом страшным земли польские опустошая. Молодой, но сильный духом Максим Железняк, повел козацкое воинство за собой. С козаками вместе поднялось крестьянство. И содрогнулась Польша!Пощады не было. Впереди сотен козацких лазутчики крались, и появлялись гайдамаки всегда там, где менее всего ожидать их могли. И все тогда прощались с жизнью. Горели деревни, костелы и синагоги, скот, что угнать не могли, избивали, не щадили никого, ни старого, ни младого. Волосы дыбом поднимались от свирепости козацкой. Самая страшная война, это война за веру!

В одной часовне придорожной, приказал Железняк повесить вместе ксендза, еврея и собаку, а на дверях написали: «Лях, жид и собака – всё вира однака».

Высылаемые Варшавой немногочисленные отряды или не могли догнать козаков, или робели при встрече, коней вспять поворачивали, тыл показывая.

Толпы ляхов, евреев, монахов, женщин с детьми искали защиты за городскими стенами, где хоть какая-то надежда была на гарнизон и укрепления. Козаки пока не решались брать города, стороной их обходили. Но силы росли их. Со всех сторон стекались к Максиму люди. Сколь обиженных-то было. Конфедераты, в Баре засевшие, по глупости своей, гнев против Варшавы и России, на православных своих поданных вымещали, ныне и аукнулось. Ширился бунт гайдамацкий. К городам приближался.