Чтение онлайн

– Я требую удалить все русские войска!

– Дозволям! – кивали паны.

– Я никогда не соглашусь с признанием гражданских прав еретиков!

– Добже! – слышалось в ответ.

– Я требую смертную казнь для тех еретиков, кто посмеет просить помощи у иностранных держав!

Его поддержал епископ киевский Залусский, воевода краковский Венцеслав Ржевусский, да сын его Северин:

– Вольность для диссидентов – то затея дьявольская!

Остальные кивали:

– Бардзо добже! Согласны!

– Дозволям!

Репнин понимал, что сейм нужно закрыть, а главных коноводов арестовать. Ночью 2-го октября 1767 года в предместье Варшавы - Прагу ворвался эскадрон ахтырских гусар подполковника Пишкевича. Оставив эскадрон, командир поспешил к дому русского министра. Репнин уже дожидался Пишкевича, нервно расхаживая по двору посольства. Усатый серб, волоча длинную саблю по земле, кривоного переваливаясь, приблизился к министру:

– Готов ли ваш эскадрон к походу? – начал без предисловий Репнин. Получив утвердительный кивок гусара, продолжил:

– Тогда принимайте не мешкая четырех государственных преступников и сопровождайте их до Вильно. Там передадите их под расписку генералу Нуммерсу, который отправит их дальше в Калугу.

Во дворе стояло три большие четырехместные кареты. Арестованных выводили по одиночке. В первую усадили епископа краковского Солтыка, во вторую графа Ржевусского с сыном, и в третью епископа киевского Залусского. Тронулись тут же. Пользуясь темнотой ночи поезд промчался через столицу никем незамеченный. На Праге к нему присоединился эскадрон ахтырских гусар и сотня казаков. Инструкции данные Пишкевичу гласили: «держать в строжайшем секрете, кого везут, следить, чтоб арестанты ни с кем не общались,…на ночлег останавливаться только в глухих деревушках…от арестованных не отлучаться ни днем, ни ночью, в случае же попытки отбить арестантов, отражать нападение оружием и в крайности скорее перестрелять их, чем отдать в руки поляков». Ничего подобного не случилось, и отряд благополучно достиг Вильно.

Взбешенные поляки явились а Репнину с требованием освободить арестованных, а всем остальным депутатам поручиться за их безопасность. Но ответ князя был хладнокровен:

– Я никому не отдаю отчета в своих поступках, кроме одной моей государыни. Арестованных не выпущу, а безопасность остальных будет зависеть от их поведения!

Твердость Репнина с одной стороны, и страх – с другой, сделали свое дело. Сейм был отложен до 1768 года. Перед его началом через Варшаву проследовали русские полки: Ахтырский гусарский, Нижегородский и Тверской карабинерные, Троицкий и Белозерский пехотные, шествие замыкали пять сотен донских казаков. Дружно топала пехота, шаг впечатывая в брусчатку. Конные ехали, в равнении строгом. Лишь искры брызгали от кованых копыт, да грозно звякала амуниция. А казаки, по-татарски в седлах развалившись, ухмылялись оробевшим варшавянам. Демонстрация вполне удалась, и сейм прошел благополучно. Православные и протестанты получали признание в Польше, притом, что римско-католическая вера объявлялась господствующей, а король и королева должны быть католиками. Правда, королю Станиславу разрешалось жениться только лишь на польке, заключение династического союза с другим государством, могло нарушить все политические планы Екатерины. Но Станислав-Август и не стремился к этому. Помимо множества любовниц, место фаворитки при нем прочно занимала очаровательная Эльжбета Грабовская, подарившая королю двух дочерей и трех сыновей. Рассказывали, что после смерти своего мужа она даже уговорила короля тайно обвенчаться с ней. Сам король всегда впоследствии отвергал это.

А между тем в Подолии, в городе Бар, принадлежащем князю Любомирскому, брат епископа каменецкого Красинский сошелся с адвокатом Иосифом Пулавским:

– Не будет покоя проклятым схизматикам пока жива святая католическая церковь! Ни король, ни сейм московитам покорный не сможет одеть чужие ошейники на верных псов Господних.

Епископ вызвал монаха Марка из Бердического монастыря:

– Вот, - показал конфедератам на изможденную худую фигуру, завернутую в грязную, поношенную рясу. Из-под капюшона, скрывавшего лицо, горели, жгли безумием религиозным глаза. – Вот он! – повторил Красинский, - брат Марк. Истинный пес Рима и нашей святой церкви. Он не просто монах. Это трибун нашей веры. Он мертвого поднимет и заставит слушать святую мессу.

– За свободу и веру поднимайтесь поляки! – надрывался монах на площадях городков и местечек, взором бешеным пугая людей. Рукава рясы развивались, как крылья, грозили скрюченными тощими пальцами. Нависал монах над толпой драконом – люди ежились, словно от холода смертельного. – На костер всех еретиков! В огонь схизматиков! Никому пощады! Истребить всех! Огонь божественный, очистительный, спасет нашу святую веру от нечисти! – заходился в хрипе и кашле.

– А кто утесняет-то веру нашу? – шептались промеж себя крестьяне, слушая гневную проповедь.

– За чью свободу-то подниматься? – вторили им другие, - За шляхетскую? Та кто ж их разберет? То одну конфедерацию составляют против одних, то другую, против других… то русских звали, то теперь врагами объявили их… А сами грабят и католиков и еретиков…

– Вона, слыхали, про ротмистра Хлебовского?

– А что?

– Кого ни встретит на дороге, католика, нищего, аль жида, конец один – веревка.

Оттого мало крестьян подалось на увещевания конфедератов. В шайки влились лишь одни любители легкой поживы, прикрывавшиеся красивыми словами о вольности да вере. Русские отряды легко настигали и рассеивали конфедератов, да и сами поляки говорили:

– Русским и проводники не нужны, по телам повешенных дорогу всегда легко найдешь.

Однако скопища мятежников, рассеиваясь перед русскими, вновь собирались в других местах. Глумились особливо над православными. Храмы разоряли, после предавали огню. Убивали всех подряд. Крестьян вешали. Свои сабли тупили, женщин и детей разрубая на части. Коль силенок расправу чинить не хватало, по-другому мстили - церкви греческой веры на откуп евреям–арендаторам отдали. А те, на всем гешефт выискивая, в конец обнаглели. Везде замки амбарные понавесили – плати люд православный, коль в храм захотелось. А разве можно лишить последнего, что осталось у бедного крестьянина? Веры его, предками завещанной? Ни тебе креститься, ни в мир иной уйти отпетым. Не по-людски поступали евреи. Паны-то вроде б и рядом, да только поднимется волна мщения народного, где они окажутся? За все платить придется! И правых, и виноватых захлестнет, ибо нет страшнее русского бунта! Особенно, если он на вере попранной зиждется. И загорался огонь войны народной. То там, то здесь начинали полыхать усадьбы панские, местечки еврейские, шинки да хаты арендаторские. Занималась колиивщина .

Глава 12. Гайдамаки.

«Это вам, вражьи ляхи, поминки по Остапе!»

Н.В. Гоголь «Тарас Бульба»

Пьянит степь весенняя запахами травяными душистыми. Вся, как океан зелено-золотой колышется. Трели птичьи, кузнечиков трещание, сливались в один неповторимый звук, что вкупе с ровным дыханием земли, ее запахами, цветами полевыми под небом лазоревым, создавали одно целое – свободу козачью. С десяток конных запорожцев молчаливо двигались по степи, радушно обнявшей их. Лошадиные груди рассекали широтой своей травы душистые, как волны морские. След всадников терялся, ибо высокие стебли тут же смыкались за ними, и лишь козачьи красные шапки маячили меж цветов и колосьев.

– А шо, панове? – нарушил общее молчание рослый молодой козак, заметно выделявшийся среди запорожцев и статью и лицом мужественным со шрамом, - може вечерять будем?

– То добре мыслишь, Максим! – откликнулся тут же ехавший рядом козак – жилистый, ростом не великим, зато усами длиннющими да носом крючковатым выделявшийся средь остальных.

– Тогда, давай панове, к байраку тому подгребаем – показал Максим Железняк плетью на выделявшийся посреди степи бескрайней пригорок. – А ты, Шило, - тому козаку, что откликнулся, - озаботься о кулише добром.

– О то добре! За раз кулиш сварганим! Гайда! Гайда! – запорожцы заворачивали коней. Достигнув пригорка, козаки слезли с лошадей, спутали их и на траву пустили. Шило суетился, огонь раскладывал, котел на него ставил. Пока варево доходило, степенно выпили по чарке, хлебом с салом закусили. Шило потянулся было еще плеснуть горилки, но нарвавшись на суровый взгляд куренного, вздохнул тяжко и к котлу вскипавшему присел.

– И неча вздыхать, Шило! – Тяжелый взгляд атаман подкрепил словами. – Не гоже в пути напиваться, единственно для подкрепления сил козацких чарка полезна. Забул, куда идем? На богомолье! То-то.