Чтение онлайн

– Да не извиняйся. Иногда я тоже уже забываю. Хотя всё равно путаю стороны света...

Они помолчали, и Аяна прилегла рядом с Киматом. Через небольшие окна было видно тёмное небо. Масляный светильник коптил.

– Мне говорили, что летом тут очень светло.

– Да. Светает очень рано. А темнеет к десяти.

Аяна закрыла глаза и попыталась представить летний вечер.

– Аяна, проснись! Кирио легли спать! Пойдёшь с нами?

Она повернулась, зевнула и разлепила глаза. Перед ней стояла Чамэ и девушка с кухни, чьего имени она не знала.

– Легли спать? Уже?

– Это ты легла спать. Уже. А они сидели долго. На женской половине все точно легли, а значит, девушки свободны. Ты пьёшь вино?

– Иногда. Но сегодня не буду, – покачала Аяна головой. – Не-не.

– Ну ладно. Нам больше достанется. Пойдём.

– Я принесла твой плащ.

Аяна наклонилась к Кимату со светильником. Он спал крепко, и она выпрямилась, поднимая кемандже.

Дорожка негромко хрустела мелкими серыми камешками под их шагами. Было почему-то тепло, а ещё она вдруг снова почувствовала тот весенний ветер на лице, который она уже ощущала, когда ехала на Таште по лугам. Откуда? Какая весна в начале февраля?

– Вот тут. Заходи.

Сарай для упряжи был просторным. С одной стороны, у ворот, стояла телега, а в тёмном дальнем углу – накрытая грязноватыми полотнищами повозка необычной формы. Аяна подошла и приподняла угол покрывала, и лакированная поверхность блеснула, отражая светильник.

– Это дорожная карета, – пояснила Иреса. – В ней даже можно спать. На постоялых дворах перекладные лошади, и кир ездит в этой карете, когда ему нужно в город. У неё такие штуки, чтобы не трясло.

Такие штуки, чтобы не трясло! Аяна мечтала о рессорах, когда Ташта попеременно с кобылой Верделла тащил их повозку по Фадо, по тамошним странным дорогам. Вверх-вниз. Кемандже. Девушки плачут, госпожа.

Аяна размяла шею. Перекладные лошади могли бы довезти её до Ордалла довольно быстро. И тогда она придёт к Конде, и наконец увидит Лойку, и они поедут искать Верделла. Но у неё нет денег на перекладных, а ещё некуда девать Ташту.

– А знаете что? Давайте-ка я вам сыграю.

Она села на какую-то небольшую бочку и настроила кемандже, потом взяла смычок.

– Вы хотите грустное или весёлое?

– Давай весёлое!

Девушки разлили вино по кружкам и сидели, отпивая маленькими глоточками.

Она сыграла все весёлые песенки, которые знала. С рубашкой Конды под струнами кемандже больше не заглушала её голос. Они пели вместе, на два голоса, но кемандже пела свою партию без слов.

– Ты хорошо играешь. А знаешь про вдову?

– Да что это за песня такая? Меня все про неё спрашивают, но я её ни разу не слышала! Пирим, Иреса, напойте мне её, наконец!

– Аяна, она очень... ну... В общем, не надо, – сказала Чамэ. – Не знаешь, и не надо. А вам, девушки, должно быть стыдно.

– Да ну тебя, Чамэ. Вот только не надо нам тут рассказывать, что ты, взрослая женщина, не думаешь об этих вещах.

– Кто сказал, что не думаю? Я против, чтобы Аяна это пела. Я так и сказала, не знает, и не надо.

– Но мне любопытно, – сказала Аяна. – Хотя бы слова. Ну или мелодию.

– Поётся она так, – сказала Иреса и напела незатейливую, подпрыгивающую весёлую мелодию. – А слова я тебе не скажу, потому что Чамэ разозлится.

Аяна подняла смычок и сыграла.

– Нет, немного не так, – Иреса спела еще раз, и Аяна повторила. – Да. Теперь так.

– Вот бы ещё слова узнать, – протянула Аяна. – Чамэ, а ты знаешь слова?

– Не надейся.

– Ладно. Грустное хотите?

– Хотим! Арэни, есть ещё вино?

– Наливай!

– Как бы завтра голова не болела.

Аяна подняла смычок и сыграла мелодию без слов, похожую на песню Миира на его празднике с Нэни. Девушки сидели и грустили.

– Слушайте, – сказала Аяна, вдруг вспомнив кое-что. – А вы знаете песню о человеке, который тоскует по любимой?

Она очень приблизительно наиграла часть того, что Конда играл, когда пришёл к ней на праздник рождения.

– Я такого не слышала, – сказала Иреса, и все покачали головами.

– Это похоже на старинные мелодии таох, – сказала Чамэ. Вот эти «та-та-та» вокруг одного звука. Где ты это слышала?

– Один человек сыграл на кемандже.

– Кемандже, в общем-то, в Арнай пришла именно с юга. Очень давно. А с присоединением Ровалла... вошла в моду. Но таохейские мелодии редко кто играет. Я такое только в столице и слышала. Может, в Ровалле и в пустыне играют такое.

– Это песня.

– Печальная очень. А какие слова? Не представляю стихи на такую музыку. Она как будто рваная.

– Я не знаю слов. Я их и хотела узнать, – сказал Аяна. – Эта песня о разлуке.

– Сыграй нам что-нибудь ещё, и мы пойдём. А то очень поздно. Завтра с утра снова работа, – сказала Пирим. – Я так вам завидую! У вас такая, наверное, жизнь интересная. А мы всё время на одном месте. Работаем и ждём, что кто-нибудь посватается, чтобы потом сидеть на одном месте дома, с детьми.

– Не завидуй, Пирим, – устало сказала Аяна. – Всё не так, как может показаться со стороны. Ты видишь, как мы приезжаем, весь этот праздник, как кирио наряжаются, как нас кормят и укладывают спать на кроватях. Но между этими праздниками у нас бесконечные дни в пути, когда я беспокоюсь, свежая ли вода в бурдюке, потому что постоянно боюсь, что у сына заболит живот. Постоянно думаю, чем его развлечь, просто без конца, а он скучает и прилипает ко мне, требуя развлечений. Или я опять ищу, где бы постирать его штаны, потому что не успела вовремя вынести его из фургона, и из пяти запасных остались лишь одни чистые. Эта стирка бесконечна, она убивает мои руки и мою спину, потому что всё приходится стирать в холодной воде, а потом развешивать белыми флагами печали позади фургона, чтобы высохло, и следить, чтобы не намочило дождём. Часто я не знаю, где помыться и как подогреть еду ребёнку, потому что иначе придётся опять его кормить холодной рыбой, хлебом и печеной кестой, которую я раздавливаю пальцами, и он потом как пиявка присосётся ко мне, потому что голоден... Пытаюсь выучить текст, а Кимо опять требует внимания, или заснул слишком рано из-за того, что его укачало. И по приезде в постоялый двор половину ночи я хожу с ним по коридору, чтобы не мешать остальным спать, и с завистью слушаю их сопение и храп. А потом едва разлепляю глаза, потому что надо выступать. Иногда ломается что-то в фургоне, или лошадь начинает подозрительно наступать на ногу после того, как её перековали, или нам продают несвежую еду, и мы теряем весь день на бесконечные остановки у дороги. А один раз нас искусали клопы, и я была в ужасе, потому что думала, что сын заболел, а у вас тут нет наших трав, к которым я привыкла. Это очень сложно. Мне ещё повезло, что ребёнок такой спокойный и не «вопит», как говорит наш Харвилл.

– Я не думала об этом с такой стороны. Ты права.

Аяна снова подняла смычок и сыграла весёлую песенку о лете и спеющих яблоках.

– Ну ладно. Мы пойдём, – сказала одна из девушек. – Ты идёшь? Оставить тебе свет?

– Я зайду к Таште, – сказала Аяна. – А потом уже – спать. Да. Оставь, пожалуйста, чтобы мне не идти на ощупь.

Чамэ пожала плечами и ушла со всеми. Аяна зевнула. Она подняла смычок и сыграла несколько упражнений, искренне надеясь, что тут нет такого эха, как на склонах гор в Орте.

Вверх – вниз. А теперь ещё раз. Ладно, хватит.

Она убрала кемандже и вышла из сарая, прикрывая за сбой хорошо смазанную створку двери, надела короб на плечо и заглянула к Таште.

– Ты ж мой золотой, – сказала она, почесывая его лоб. – Соскучился, да?

Он тянулся к её волосам губами, и Аяна улыбнулась.

– Всё, всё. Всё, Ташта. Я пойду.

В темноте что-то шевельнулось, и она вспомнила собаку, которую видела, когда они въезжали в ворота.

– Здравствуй, пёсик, – сказала Аяна, глядя, как большая волосатая морда выступает из темноты и приближается к ней. – Ух ты, какой ты большой и бородатый!