Чтение онлайн

А казалось, кому как не ей быть счастливой? У нее было все, о чем другие только мечтают. Но она проводила целые дни, лежа на диване, томясь и вздыхая. Она всегда умудрялась тосковать и горевать и чувствовать себя несчастной. Я шутя советовал ей подписываться не Ахматовой, а Анна Горенко (т. е. подлинной фамилией — А.А.). Горе — лучше не придумать.”

Пройдет пятьдесят лет и уже наши современники будут описывать все ту же гордую женщину, лежащую на диване, томясь и вздыхая. Они будут думать, что источник ее горя в трагической судьбе, и ошибаться при этом. Она родилась такой. С таким психотипом. Сомнительной удачей Ахматовой можно считать лишь то, что ее психотип трагически “схлопнулся” с судьбой, жизнь подтвердила правоту врожденного мироощущения. Были расстрелы мужей, изгнание возлюбленных, каторга сына, травля властей, нищета, и все это, естественно, влияло соответствующим образом на восприятие читателя. Но на музу Ахматовой эти трагические обстоятельства не влияли никак, ее мировосприятие всегда было катастрофично и внешнее благополучие или неблагополучие ничего не добавляло к посеянному природой.

Вместе с тем, Ахматова, как никто, знала: каким мощным резонатором поэзии является судьба поэта, недаром она, узнав о суде над Бродским, не без зависти бросила: “Какую биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял.” Она сама почти эксплуатировала ужас своей жизни, с порога посвящая в нее даже едва знакомых людей, и ядовитый Исайя Берлин, ошеломленный ее откровенностью при первом же визите, писал: “Рассказ о непрекращающейся трагедии ее жизни выходил далеко за пределы того, что мне когда-либо доводилось слышать”. Однако и эффект от такого пугающего предисловия производился немалый. Другой паломник к Ахматовой признавался: “Она притягивала к себе не только своими стихами, не только умом, знаниями, памятью, но и подлинностью судьбы. В первую очередь подлинностью судьбы”.

Уж коль речь зашла о 4-й Физике (а хроническую печаль, как мы помним, навевает именно она), можно, на примере Ахматовой, проследить все ее повороты на разных плоскостях физического бытия.

В своем пренебрежении к быту Ахматова могла бы соперничать с самыми фанатичными пустынниками. Вот одно из свидетельств: “Жила Ахматова тогда — даже не скажешь: бедно. Бедность — это мало чего-то, у нее же не было ничего. В пустой комнате стояло небольшое старое бюро и железная кровать, покрытая плохим одеялом. Видно было, что кровать жесткая, одеяло холодное. Готовность любить, с которой я переступила этот порог, смешалась у меня с безумной тоской, с ощущением близости катастрофы… Ахматова предложила мне сесть на единственный стул, сама легла на кровать, закинув руки за голову (ее любимая поза) и сказала: “Читайте стихи”.

Хотя в данном случае аскезу Ахматовой можно считать вынужденной, появление денег мало что меняло в ее жизни. Продолжим цитирование: “После смерти Сталина Ахматовой сразу стало легче, хотя бы в денежном отношении. Вышел ее перевод пьесы “Марион Делорм” в собрании сочинений Виктора Гюго, она получила первые крупные деньги, — они доставили ей много удовольствия. Правда, она никак не изменила своего быта и не предалась жизнеустройству. Прожив всю жизнь бездомной, она не стала на склоне лет обзаводиться хозяйством. Я как-то спросила Анну Андреевну: “Если бы я стала богатой, сколько времени я получала бы от этого удовольствия?” — Она ответила с присущей ей ясностью: “Недолго. Дней десять”.”

Интересно отметить, что непрактичность, беспомощность Ахматовой перед лицом насущных проблем играла в ее жизни двоякую роль: часто ставила на край гибели и столь же часто спасала. Например, во время войны Лидия Чуковская, ближайшая подруга Ахматовой, попав к Цветаевой в Елабугу, сказала, пробираясь через местную грязь: “Слава Богу, Ахматова не здесь, здесь она непременно погибла бы… здешний быт убил бы ее… она ведь ничего не может.” И вместе с тем, во время совместного с Ахматовой бегства в Ташкент та же Чуковская “ не могла не поразиться способности Ахматовой быть выше физических тягот путешествия”.

“Чужих мужей вернейшая подруга,” говорила о себе Ахматова и нисколько не лукавила. Хотя с другой стороны, верность мужчине не стоила ей большого труда. “Лентяи”, т. е. обладатели 4-й Физики, вообще не склонны к изменам из простого равнодушия к сексу.

Единственно, что может подтолкнуть 4-ю Физику к супружеской неверности — это тщеславие, жажда мести, зависимость и политические соображения. У “Ахматовой” же, как у всякой 1-й Воли, политика — в крови, поэтому секс для нее не столько плотская утеха, сколько политический инструмент семейного или общественного назначения. Качество, количество претендентов на обладание, броскость жестикуляции при ухаживании играет для “Ахматовой” главенствующую роль и при удаче носятся как ордена на груди и пожизненно. Сама Ахматова любила рассказывать, что когда у нее был роман с Гумилевым, “она уехала в Крым. Гумилев поехал туда, чтобы с ней увидеться. Он приехал к даче, подошел к забору и заглянул в сад: она сидела в белом платье и читала книгу. Гумилев постоял, не решился окликнуть ее и уехал в Питербург. Она рассказывала мне это и с горечью, но и с гордостью…”

Сам же по себе секс “Ахматовой” беспартиен, и Жданов был очень близок к истине, когда клеймил Ахматову ворованной фразой о полублуднице-полумонахине. Хотя обычно монахиня превалирует в “Ахматовой” над блудницей, и, если качественная сторона близости не вызывает у партнеров нареканий, то количество часто вызывает таковые.

Еще одна шокирующая деталь интимной жизни “Ахматовой” — склонность, как говорят, “крутить динамо”, т. е. провоцировать сексуальное возбуждение без расчета его удовлетворить. Причем, “Ахматова”, в отличие от других типов, часто провоцирующих такие ситуации непроизвольно, бессознательно, “динамит” целенаправленно и обдуманно. Цель — обычная для “царственных” особ, — политес, стремление сформировать вокруг себя свиту, без которой игра в монарха немыслима. Надо отдать должное, “динамо” “Ахматовой” почти всегда удается и ясно почему: тонкая, рафинированная красота, непринужденность при обсуждении самых щекотливых тем (4-я Физика), сила и богатство эмоционального строя (2-я Эмоция) — соблазнят хоть святого. Совершенно очаровательную картину “динамизма” в его “Ахматовской” версии дал Саша Черный:

“Она была поэтесса,

Поэтесса бальзаковских лет.

А он был просто повеса,

Курчавый и пылкий брюнет.

Повеса пришел к поэтессе.

В полумраке дышали духи,

На софе, как в торжественной мессе,

Поэтесса гнусила стихи:

“О, сумей огнедышащей лаской

Всколыхнуть мою сонную страсть.

К пене бедер, за алой повязкой

Ты не бойся устами припасть!

Я свежа, как дыханье левкоя,

О, сплетем же истомности тел!”

Продолжение было такое,

Что курчавый брюнет покраснел.

Покраснел, но оправился быстро

И подумал: “Была не была!

Здесь не думские речи министра,

Не слова здесь нужны, а дела…”

С несдержанной силой кентавра

Поэтессу повеса привлек,

Но визгливо-вульгарное: “Мавра!!”

Охладило кипучий поток.

“Простите”..-вскочил он, — ”вы сами…”

Но в глазах ее холод и честь:

“Вы смели к порядочной даме,

Как дворник с объятьями лезть?!”

Несмотря на всю карикатурность картины, нарисованной Сашей Черным, она верно воспроизводит “Ахматовскую” систему сексуальной провокации. Скажем больше, известен случай, когда Ахматову, далеко перешагнувшую тогда бальзаковский возраст, пытался “по-дворницки” обнимать ни кто иной как Борис Пастернак. И получил надлежащий отпор.

Усугубляет ситуацию в любовных играх “Ахматовой” то, что сколько бы она ни говорила во всю силу своей 2-й Эмоции о любви, по-настоящему любить ей, как всякому “царю” не дано. И предметы страсти это чувствуют. Гумилев писал:

“То лунная дева, то дева земная,

Но вечно и всюду чужая, чужая”.

С мужем в стихах же как бы соглашалась сама Ахматова:

“Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем,

И за тебя я пью…”

О природной царственности, величавости Ахматовой не писал только ленивый. Приведу лишь некоторые из большого числа такого рода описаний: “… в ее глазах, и в осанке, и в ее обращении с людьми наметилась одна главнейшая черта ее личности: величавость. Не спесивость, не надменность, не заносчивость, а именно величавость: “царственная”, монументально-важная поступь, нерушимое чувство уважения к себе…”,”…что-то королевское было во всем, что ее касалось. Она недвусмысленным образом давала аудиенцию, ибо как еще описать способ, которым она терпеливо принимала поток бесконечных посетителей…”,”…важнейшая ее черта — аристократизм. И внешности, и душевному ее складу было присуще необычайное благородство, которое придавало гармоничную величавость всему, что она говорила и делала. Это чувствовали даже дети. Она мне рассказывала, как маленький Лева просил ее:” Мама, не королевствуй!””