Чтение онлайн

Лапа была цела, пальцы шевелились, но шерсть на подушечке стёрлась до розовой кожи, и между когтями виднелись следы запёкшейся крови. Я достал из мешочка баночку с мазью из каменного бархата, зачерпнул пальцем и протянул руку.

Лиса обнюхала мазь, дёрнула носом, потом осторожно лизнула, попробовав на вкус. Я воспользовался моментом и мягко нанёс состав на повреждённую подушечку стараясь делать как можно более мягко. Лиса было дёрнулась, но боль отступила почти мгновенно, каменный бархат работал как анестетик, и зверёк замер, позволяя мне закончить.

— Вот и всё, — я убрал баночку и отступил, давая лисе пространство.

Она поднялась на все четыре лапы, попробовала пострадавшую, потом встала на неё увереннее. Бросила на меня последний взгляд, и юркнула в заросли, мелькнув хвостом между стеблями папоротника.

Я вышел из области руин и двинулся к тропе, собираясь возвращаться. Солнце поднялось выше, лес гудел привычными звуками, и утренняя прохлада уступала тёплому, сосновому воздуху, пропитанному запахом смолы и прогретого мха. Даже как-то печально, что руины оказались, действительно, руинами. Я ожидал чего-то поинтереснее.

Лиса ждала меня на тропе. Она сидела в двадцати шагах от нее, аккуратно подобрав лапы, и смотрела в мою сторону, словно верный пёс. Когда я приблизился, она поднялась и потрусила по тропе, оглядываясь через плечо.

Я остановился, наблюдая. Лиса прошла ещё десяток шагов, остановилась, обернулась. Её хвост качнулся из стороны в сторону, и она коротко тявкнула, негромко, почти вопросительно.

Жест был таким очевидным, что я усмехнулся. Она звала за собой.

Я пошёл следом, держа дистанцию в десять шагов. Лиса вела меня уверенно, сворачивая с тропы в подлесок, огибая валуны и поваленные стволы, ныряя под низко висящие ветви. Маршрут петлял, уходя на восток, в ту часть леса, где я ещё не бывал.

Через двадцать минут заросли впереди стали гуще, сплетаясь в сплошную стену из переплетённых ветвей орешника, молодых ёлок и дикого шиповника, чьи колючие побеги цеплялись за одежду и царапали кожу. Лиса нырнула в узкий лаз между корнями, и я последовал за ней, пригибаясь, протискиваясь через плотные стены зелени.

Заросли расступились.

Я выпрямился и замер.

Прогалина была крошечной, шагов пятнадцать в поперечнике, со всех сторон окружённая густой стеной кустарника и молодых деревьев, сквозь которую едва пробивался свет. Зелёный полумрак обнимал это место, как ладони, сложенные чашей.

В центре поляны, на невысоком каменном постаменте, заросшем мхом, сидела статуя.

Лиса, вырезанная из серого камня с ювелирной тонкостью, каждая деталь проработана с таким вниманием, что казалось, зверёк просто замер на мгновение и вот-вот оживёт. Хвост обвивал передние лапы изящной спиралью, уши были настороженно подняты, а морда чуть повёрнута влево, будто прислушиваясь к чему-то за пределами этой поляны.

Вокруг постамента стояли маленькие каменные чаши, расставленные полукругом. В каждой лежал огарок свечи, оплывший до бесформенного комка потемневшего воска, покрытого пылью и паутиной. Свечи не горели давно, может, годы, может, десятилетия. Их фитили превратились в чёрные нити, утонувшие в воске.

Мох покрывал всё: и постамент, и чаши, и основание статуи, мягким изумрудным ковром, придававшим месту ощущение глубокого, нетронутого покоя. Между камнями проросли мелкие белые цветы, похожие на звёзды, рассыпанные по зелёному бархату. Воздух пах влажным камнем и чем-то сладковатым, цветочным, едва уловимым.

Я подошёл ближе, рассматривая статую. Камень был другим, нежели тот, из которого строили руины. Более светлый, мелкозернистый, с лёгким голубоватым оттенком. Резчик знал своё дело: в каменных глазах лисы играл отблеск, будто мастер вставил внутрь крошечные осколки кварца, уловившие свет, проникающий сквозь полог листвы.

У основания постамента, между двумя каменными чашами лежал предмет.

Небольшой, плоский, частично вросший в мох. Я присел и осторожно извлёк его, очищая от земли и зелёного покрова.

Овальная пластинка из того же голубоватого камня, что и статуя, размером с половину моей ладони.

Память прошлой жизни тут же подбросила образ — нагрудные обереги, какие носили эвенки. Видел такие в музее Хабаровска, когда ездил на конференцию егерей. Те же плавные линии, та же обтекаемая форма, рассчитанная на ношение у сердца.

На поверхности был вырезан контур лисы, свернувшейся кольцом, хвост прижат к носу. Линии были стёрты временем, но ещё различимы, чёткие и уверенные, выполненные рукой того же мастера.

Я взял оберег в руку, и пальцы ощутили покалывание, слабое, отдалённое, как эхо чужого голоса, долетевшее через пустые комнаты. Магия, тусклая и рассеянная, пропитала камень за столетия контакта с маной этого места, впиталась в его структуру, стала частью его сути.

Лиса сидела у края поляны и внимательно смотрела на меня. Рыжая шерсть лоснилась, раненая лапа твёрдо стояла на земле, мазь сделала своё дело. Золотистые глаза были спокойными, внимательными, без тревоги или страха.

Я опустился перед ней на корточки и протянул руку, ладонью вверх. Лиса понюхала мою ладонь, потом придвинулась ближе, и я осторожно коснулся её макушки, проведя пальцами по мягкой рыжей шерсти между ушами.

— Спасибо, рыжая.

Лиса прикрыла глаза на мгновение, принимая прикосновение, потом тряхнула головой, развернулась и скользнула в заросли, мелькнув хвостом. Через секунду шорох стих, и поляна вернулась в свою мягкую, зелёную тишину.

Я выпрямился, убирая оберег во внутренний карман. Теперь есть две загадки, которые предстоит решить в будущем.

Утро выдалось тихим, безветренным. Я вышел к Чёрному вязу привычным маршрутом, перешагивая через корни, выступающие из почвы, и обходя заросли папоротника-свистуна, который уже давно запомнил мой шаг и молчал при моём приближении.

С тех пор как я начал подкармливать его насыщенной глиной, дерево изменилось, тонко, почти незаметно для постороннего взгляда, но я видел разницу. Кора в нижней части ствола разгладилась, трещины стали мельче, а мох, покрывавший их изумрудным ковром, приобрёл глубокий, насыщенный оттенок. Листва наверху шелестела мягче обычного, каждый лист с фиолетовой каймой чуть поворачивался в мою сторону, ловя утренний свет.

Я сел у корней, привалился спиной к коре и закрыл глаза.

Медитация началась привычно. Дыхание замедлилось, границы тела размылись, сознание скользнуло вниз, к корневой сети, которая ветвилась под землёй, переплетаясь с потоками маны от трёх ручьёв.

Вяз принимал меня спокойно, с той тёплой готовностью, которая накапливалась неделями взаимного молчаливого общения. Я ощущал его пульс, медленный и глубокий, ток жизни в стволе, корнях и кроне. Мана текла густо, обволакивая сознание патокой древней, неторопливой силы.