Чтение онлайн

— Знаю, — сказал он. Голос хрипел и ломался. — Знаю, Машка. Знаю.

Она рыдала. Громко, надрывно. Так, как не рыдала ни разу за все это время. Даже когда узнала про отца.

— Ничего… — Михаил гладил ее по спине. Пальцы кибра двигались невесомо, почти нежно. — Ничего… Как-нибудь… Как-нибудь переживем. Я теперь с тобой. И позабочусь о тебе. Слышишь? Я с тобой.

Маша не слышала. Или же слышала, но не могла ответить. Только вцепилась в нагрудник его кибра обеими руками и продолжала рыдать — так, будто пыталась выплакать все горе мира.

Я стоял в трех шагах и смотрел на лицо Михаила.

Скорбь — тяжелая, каменная, как плита на могиле. Вина — не абстрактная, а конкретная, с именами, датой и адресом. И поверх всего этого — нежность. Несвойственная, непривычная, неудобная, как новая тесная обувь на стертые до крови ноги. Отцовская нежность человека, у которого никогда не было детей. Который не знал, как это — держать кого-то в своих железных руках не для того, чтобы сломать, а для того, чтобы не позволить сломался.

Он учился прямо сейчас. И, насколько я мог видеть, у него получалось.

Я отвернулся. Но не потому, что меня что-то отвлекло. А потому, что есть моменты, на которые посторонним глазеть нельзя.

Рыдания постепенно начали стихать. Маша все еще всхлипывала, вздрагивала, но уже не кричала. Михаил продолжал ее обнимать и при этом что-то тихо и неразборчиво бормотал. Может, осмысленные фразы. Может, просто что-то бессвязное. Иногда и этого бывает достаточно.

Я дал им еще минуту. А потом повернулся и сказал — негромко, без нажима, но так, чтобы оба услышали:

— Пора уходить. Скоро здесь будет жарко.

Михаил поднял голову. Кивнул. Глаза были красными, но сухими. Что бы там ни творилось у него внутри, наружу он выпустил ровно столько, сколько мог позволить бывалый вояка. Ни каплей больше.

Внезапно у меня за спиной раздался легкий шорох. Я схватил автомат и крутанулся на сто восемьдесят градусов. Треск веток. Движение в подлеске — слева, справа, отовсюду разом. Я хотел уже выдать очередь и броситься в укрытие, как вдруг замер.

Из чащи выступали волки.

Три. Пять. Десять. Гримлоки — огромные, матерые, с загривками на уровне моих глаз. Серые, бурые, черные. Молчаливые, как сама чаща, из которой они появились. Они выходили из-за стволов, из-за валунов, из утреннего тумана — и занимали позиции вокруг нас.

Я почувствовал, как что-то отпустило в груди. Вся стая в сборе. Не надо отдавать лишние команды на отход и беспокоиться за сохранность группы Снега.

Теперь уже точно можно быстро уходить, не тратя драгоценное время на соединение отрядов.

Я посмотрел на Снега. Волк уже стоял на ногах — покачивался, берег левую лапу, но стоял. Рана затягивалась: обугленные края сомкнулись, новая шкура — розовая, нежная — наползала на поврежденный участок. Регенерация делала свое дело. Но плечо все еще выглядело хреново.

Я прикинул расстояние, которое нам предстояло покрыть. Предгорья. Спуск на равнину. Река Ижица. И потом долгий путь до северной аномальной зоны. Десятки километров. Мой вес на раненом Снеге — это лишняя нагрузка, которая замедлит регенерацию и, возможно, ухудшит состояние неокрепшего гримлока.

— Побегу на своих двоих, — решительно произнес я, глянув на белого волка.

Он не стал спорить. Просто негромко рыкнул. Коротко. Повелительно.

Я озадаченно посмотрел на Снега.

Он мотнул головой в сторону стаи. Едва заметный жест — больше даже просто взгляд, чем движение. И от группы отделились двое. Самые крупные самцы. Один — темно-серый, с широкой грудью и лапами толщиной с мое бедро. Второй — бурый, чуть ниже, но шире в холке, с рваным ухом, без одного глаза и со старым шрамом через всю морду.

Они подошли. Серый — ко мне. Бурый — к Михаилу.

Я посмотрел на Снега. Потом на серого. Потом снова на Снега.

— Ты хочешь, чтобы я ехал на нем?

Ментальный ответ пришел мгновенно — теплый, утвердительный, с оттенком легкого нетерпения. Как у отца, которому надоело объяснять ребенку очевидное.

— А второй? — Я кивнул на бурого, стоявшего перед Михаилом.

Снег мотнул головой в сторону бойца в кибре. Ответ хоть и не прозвучал, но был четким и однозначным.

Я знал, что гримлоки не выносят людей. Генетически, инстинктивно — на уровне, который не исправляется ни дрессировкой, ни временем. Для дикого гримлока человек — это запах, который вызывает два рефлекса: бежать или убивать. Снег и Тень — другое дело: Система, связь питомца с хозяином, общая сеть. Но эти десять — дикие. Без Системы. Без связи. Я не знал, что от них можно ждать в такой ситуации.

И один из них только что лег передо мной.

Серый опустился на землю. Плавно, неторопливо. Прижал живот к камням и повернул голову, глядя на меня одним глазом — желтым, ярким, немигающим. А потом нетерпеливо подставил спину.

Я еще раз настороженно глянул на Снега. Вожак стоял поодаль. Но в его глазах я прочитал то, что не требовало слов: «Теперь это и твоя стая. Садись и не задавай глупых вопросов.»

— Ладно, — хмуро произнес я. — Так уж и быть.

Я нехотя перекинул ногу через широченную спину Серого — другого имени для него у меня пока не нашлось. Волк подо мной был горячий, как печка. Жесткая шерсть податливо легла в сжатые ладони, мышцы под шкурой перекатывались тугими канатами. Я крепко вцепился в загривок, чувствуя, что оседлал локомотив.

Серый даже не дрогнул. Встал — ровно, мощно, будто мои семьдесят с лишним кило были для него не тяжелее птичьего пера. Только ухом дернул — мол, устроился? Тогда держись.

Я перевел взгляд на Машу. Девушка стояла рядом с Тенью, бледная, с темными кругами под глазами. Она держалась, но видно было, что только на одном упрямстве.

Михаил подошел к ней. Стянул перчатку с правой руки и провел большим пальцем по ее щеке, стирая грязную дорожку, оставленную слезами.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Нормально, — неумело соврала она. Потом сглотнула и добавила честнее: — Пока держусь.

— Хорошо, — кивнул он, а потом помог ей взобраться на Тень.

Волчица лежала как вкопанная, терпеливо дожидаясь, пока Маша устроится. Между девушкой и зверем чувствовалась та самая ментальная связь — молчаливая, теплая, надежная. Тень повернула голову и ободряюще лизнула Машу. И та вдруг устало улыбнулась. Кажется, впервые за эту долгую ночь.

Бурый самец опустился на землю перед Михаилом — точно так же, как Серый передо мной минутой раньше.