Чтение онлайн

– Верно. Эх, жаль с нынешней ночи нельзя будет пальцы взять – сколько мы их порубили! – заметил, поблёскивая глазами, Рандвер.

Атанарих, не шибко задумываясь, сунул палец в поясной мешок, в котором хранил всякие мелочи. Пробормотал, вытирая окровавленный кинжал о полу рубахи.

– Ладно, пошли отсюда!

Со стены возвратился Дасо, довольно улыбаясь, заметил:

– Кобылы–то приуныли. Солнце взошло, а они на приступ не идут…

– Эй, нас там ждут, – поторопил Рандвер, махнув рукой в сторону улицы, и оглядел огород. – Эх, как истоптали… Жалко.

Атанарих оглянулся. В Нарвенне ему тоже приходилось во время охоты скакать через поля вилланов. Тогда поваленного хлеба было не жалко, а тут озлился – и на себя, и на прибылых своих – столько добра повытоптали!

– Кобыла вонючая. Изгадила все, ровно боров, – выругался он, забывшись, что беглец был мужем, и первый пошёл к ближайшей тропке.

Прибылые потянулись за ним. Во дворе второго правого дома напились из бочки воды, ополоснули вспотевшие лица.

Жители хардусы деловито прибирали главную улицу от трупов. Фрейсов среди убитых уже не было. Всех снесли в Вейхсхейм, чтобы обмазать смолой, обернуть холстом и берестой. Так всегда делают, если сразу похоронить нельзя.

– Те, кто первыми вышел – вернулись ли?

– На Белом холме костёр запалили, кто–то дошёл. Не скоро узнаем, все ли вернулись…

Убитых хаков было много. Воины деловито обирали трупы, снимая с них оружие, доспехи и украшения. То, что не годилось в дар Кёмпе или воинам – то может перековать Одоакр. Обрубали пальцы на правой руке, чтобы мертвецы, если даже возродятся, не могли стрелять. Тела укладывали вдоль плетня. Атанарих невольно внимательнее присмотрелся к ним. Нет, право слово, как есть все бабы. Морды плоские, голые. Толстых много – мясо жрут и молоко пьют круглый год, жиреют. Груди у всех топорщатся, брюхо горой… У некоторых заметил на щеках что–то вроде щетины. А может, это грязь? Одно тело было уже без головы. Доспех с неё тоже сняли, и на халате из тонкой кожи, промеж двух несомненно бабьих грудей, красовалась глубокая рана. Голова хаки была тут же, рядом, насажена на кол плетня. Айдолай! Он подошёл, не без любопытства разглядывая перемазанное кровью и грязью лицо прославленной биё. Сейчас оно не было искажено ни яростью, ни страданием. Скорее казалось глуповатым – полуприкрытые глаза, сонно разинутый рот. Женщина была раза в два старше Атанариха – толстые щёки начали терять упругость, морщины потянулись от крыльев короткого вздёрнутого носа. Выбившиеся из кос пряди прилипли к перемазанным потом и грязью лбу и щекам. Длинные косы свисали до самой земли.

Подошёл Аутари, задумчиво поглядел на голову Айдолай, усмехнулся.

– Хотел бы я знать, кто её…

– Вроде, Гульдин Бык, – отозвался возившийся рядом с другой убитой Вольдегар Сойка.

– Он хоть жив?

– Жив будет, коли Куннаны того захотят, – встрял в разговор Пилигунд Журавль. – Но мало похоже, что выживет.

Атанарих вздохнул. Ему нравился Гульдин Бычок – способный малый, и со временем мог бы возглавить не только третий дом. Но, кажется, отвоевался.

– А ещё кто? – голос нехорошо дрогнул. Атанарих испугался, что его жалость сочтут за слабость, и попытался скрыть против воли кривящийся рот, улыбнувшись. Но Аутари понимающе похлопал Венделла по плечу. Сказал печально:

– Говорят, Фаствина тоже...

– Фаствина точно убили, – подал голос Хлуберт Хорь, который деловито обыскивал очередной труп. – Ещё Лудериха сильно ранили и Адхельма Кострюка убили.

Атанарих закусил губу. Не сразу смог сказать:

– Достойные воины в дружине Кёмпе…

Хорёк натужно осклабился, видно, тоже бодрился, сдерживая слёзы. Аутари печально покачал головой... Взял отрубленную голову и пошёл в сторону ограды...

О том, что удача фрейсов оказалась больше, чем они думали, стало ясно сразу после восхода солнца. Едва хаки потушили пожар, раздались надсадные вопли их рогов. Фрейсы изготовились отражать новый приступ, но к рёву примешался звон бубнов и протяжные, горестные крики «Ойе–ойе!». Костра было два. На одном должны были сжечь тело Геленчик – она билась с Витегесом, и рих одолел её. А на другом… Из трёх бунчуков над станом колыхался только черный – значит, Юлдыз уцелела. Никто не рассказывал, что бился с Бури, но выходило, что в живых её нет: либо старуха не выходила из шатра, и её там задавило, либо её срубил кто–то из убитых в вылазке – тот, кто уже не мог похвастаться своей победой.

А потом был странный приступ: на стены рвались от силы дюжины три биё. И никакого эсира – одни хаки с яростным рёвом бежали через поляну, не страшась фрейсских стрел. Кто добрался до стен – дрались ожесточенно, но по всему было видно, что они искали смерти, своей и чужой, но на победу вовсе не надеялись. Их перебили всех до единой, заплатив ещё двумя жизнями...

Говорили, что это ближние воины погибших хоттын. Они себя опозорили тем, что не уберегли своих повелительниц и потому не ценили жизнь, что потеряли честь…

Атанарих и другие воины потом собрали из их пальцев добрые ожерелья.

Пока опозоренные биё искали смерти, остальные хаки ушли. Услышав это, Атанарих не почувствовал особой радости. Скорее – облегчение и ужасную усталость…

Весь следующий день фрейсы, не доверяя проклятым кобылам, просидели взаперти. Только желавшие собрать ожерелья перелезали через стены, искали помеченных своим оружием. Далеко не отходили, поглядывали в сторону опустевшего хакийского стана. Многих подмывало пойти и посмотреть, что там осталось, но Витегес строго запретил: хаки коварны.

Из лесу потянулись пленники из эсира, рассказали, что когда начался пожар, они напали на стражников, и, пользуясь сумятицей, утекли в лес. Некоторые были с оружием – кривыми хакийскими мечами, плетьми. Их охотно принимали, отправляя мужей в третьи дома, радуясь, что хоть чем–то могут возместить убыль. Невеликое утешение – эсиров набралось не больше десятка. Жён – и тех было больше, дюжина и четыре. Прибылые все перешли во вторые дома, а Рандвера взял к себе Куница. Об этом много говорили, потому что убыль из первых домов восполняли воины вторых, и считалось большой честью, когда прибылого сразу брали в первый дом.

Ночью мальчишка Валамер, накрывшись пёсьей шкурой, прополз через лес к брошенному стану. Вернулся ближе к рассвету. Рассказал об обгоревших повозках, об огромных кострищах, в которых валялись обугленные человечьи и конские черепа, кривые мечи и наконечники стрел.

На следующий день пришла весть с Белого холма – хаки прошли мимо заставы и идут дальше. И воины, вооружившись крюками и баграми, вышли убирать падаль. Тех, что погибли последними, перед тем, как швырнуть их с откоса в Вонючку, тщательно обыскивали и убирали. С пропастины же – если глаз на что упадёт – срывали, и бросали наземь: мальцы после подберут, отмоют, а то и прикасаться мерзко. И летели под откос раздутые смрадные тела – воронам всё равно, пленник ли из эсира, или прославленная биё. Отъевшиеся, огромные, как собаки, пировали они на трупах, хриплым карканьем воздавая хвалу славным воинам хардусы, и лениво отлетали в сторону, когда под откос падало очередное тело. Вонючка ярилась, принимая в себя смрадную ношу, и торопилась вытолкнуть её в полноводную Оттерфлоду. Там несколько воинов цепляли баграми застрявшие на мелкводьи трупы и волокли на стрежень, задавая знатный пир подводным слугам Холлы.

И Атанарих вместе с другими воинами таскал к Вонючке убитых, ничуть не тяготясь смрадом, ибо запах мёртвых врагов сладок.

* * *

Живущие в хеймах строят дома для своих умерших в ельниках. Они ничем не отличаются от землянок живых, только вход повёрнут не на полдень, а на полуночь, да возле очага не стоит изображение Фровы. У Холлы нет опасностей, подстерегающих живых, Фрова-защитница мёртвым без надобности. Ушедший в обширное царство Холлы будет мирно жить в своём доме, корчевать лес, пахать поля, охотиться и ловить рыбу. Там, на дальнем полуночье, в лесах Холлахейма, нет ни хаков, ни мортенсов.

В хардусе не так. Может, и рады бы многие из воинов, умаявшись от бесконечных кровавых жатв, отдохнуть в дремотных ельниках. Только где же поблизости от хардусы найти такой ельник, чтобы туда не заявились враги, не потревожили убитых? Да и многие ли воины, прожив свой век в хардусе, захотят вернуться в мирные хеймы, к труду, от которого отвыкли?

Уже никто не помнит, кому из рихов первому пришло в голову ставить хлайвгардсы прямо в вейхсхеймах. А чтобы лейхты, души умерших, не тревожили живых, предавать тела огню. Кто скажет, какая гюда впервые узнала, что не дано сожжённым воинам прийти в мирный Холлахейм? Что им не встретиться со своими предками, безмятежно живущими в тенистых, прохладных лесах, полных дичи? Не увидеть поля, которые из года в год приносят обильный урожай? А дано им вечно нести стражу, разъезжая по небу в хардраде Кёмпе, оберегая своих от чужаков.