Чтение онлайн

И Атанарих каждому из своих учеников поклонился низко, словно перед рихом. Каждому на грудь положил его охотничье ожерелье, рядом – меч, и укрыл крашеным плащом.

Потом отвесил низкий поклон своему соседу по стене – Годасгилу Кузнецу. Этому кроме меча положили ещё и молот с наковальней и клещами, чтобы ковал воинам Кёмпе стрелы. Восемь воинов выделялись среди прочих. Это те, кто погибли в схватке, и тела их так и не нашли. Небось, надругались над храбрецами хаки – бросили их собакам на съедение или волокли за своими конями по пыли, отступая... Но души их пойдут в славную дружину, чтобы служить величайшему из рихов. Из прутьев и соломы изготовили их подобия, нарядили в любимые одежды и тоже положили на общий костёр. Атанарих нашёл по браному плащу Ингвиомера Рысь. У него наособицу прощения попросил – вместе они пробились к шатру. Только Атанарих жив, а Ингвиомер – вот он, на Полночь собрался.

Когда Атанарих уже хотел уходить, из хардусы мальчишка прибежал, велел обождать: Гульдин Бычок не пожелал от прочих отстать, тоже ушёл, и тело его сейчас принесут…

Волосы Гульдина были ещё мокры – женщины наскоро его обмыли и нарядили в вышитую рубаху. И он не был обвит смолистыми пеленами. Лицо парня, осунувшееся за четыре дня страданий, казалось непривычно старым. Укрывая его плащом, Атанарих понял, что плачет, и не стал скрывать слёз.

С факелами в руках выстроились у входа Витегес, Видимер, Рицимер и Эврих. Остальные стояли поодаль, каждый со своим домом. И пока было не слишком заметно, что поредел строй защитников хардусы.

Протяжно, надрывно затрубили турьи рога, давая знать, что настала пора проститься с боевыми друзьями. Смолк нестройный гомон. Стало слышно, как гудит лес за границами росчисти, каркают вороны, и голосят в хардусе женщины. Их пронзительные вскрики сливались с рёвом рогов.

И тогда возвысил голос Эврих. Его низкий, словно бы надтреснутый бас был подобен звуку боевого рога, и вполне приличен торжественному и мрачному плачу, который он завёл.

Юноша шёл

К землям полуденным.

Златоволосый,

С ликом сияющим.

Встретил он воинов,

Видом суровых.

Были доспехи их

Кровью покрыты,

Были зазубрены

Мечи в руках мощных.

Песню подхватил юный Ботерих, сын старухи Кунигунды. Он стоял на восходе, спиной к солнцу, и оттого казалось – не человек это поёт. Звонкий, чистый голос звучал среди карканья воронов и рёва труб беспечно, будто прожил этот юноша среди богов и никогда не видел ни смерти, ни болезней, и даже малого горя не знавал. Потому что провожало павших новорожденное Солнце, не знающее ещё ни зла, ни боли, ни смерти. Зачин у прощальных песен всегда был одинаковый. Это дальше – на каждых похоронах – славились деяния того, кого провожали в последний путь.

Четверо воинов, державших факелы, направились к срубу и, просунув факела в щели, запалили еловые ветки, стоящие в бочонках с саром. Пламя тотчас же занялось, побежало по бересте и подсохшей хвое, распространилось с четырёх углов, и охватило, наконец, весь сруб. Вскоре жар стал так велик, что люди невольно попятились от него.

И снова Ботерих завёл чистым, высоким голосом человека, никогда не видевшего смерти:

Будь лёгок путь ваш,

Славные воины,

В земли полуночи,

В тёмные ельники.

Что мне ответить

В землях полуденных,

Коль меня спросят:

С кем же я встретился?

Огонь подобрался к укрытым в доме телам – запахло жареным мясом. По мере того, как пламя охватывало трупы, вонь горелой плоти крепла, пока не стала перешибать все остальные запахи.

Воины пели, вспоминая о каждом из ушедших, и голоса их сливались с низким гудением костра и рыданием рогов.

* * *

Духота и комары заедают. Но такое оно, лето: душное, жаркое, потное и всё равно желанное. На плечах – сладостное бремя – полный ранних грибов кузов. Скоро их будет невпроворот, начнут люди кочевряжиться, выбирать только самые лучшие. А пока любым рады. Ещё подоспеет ягода. Сперва суняшница, потом уже недалеко и до риховой ягоды, сладкой пахучки, там костница и синичка поспевать начнут. Как будешь их брать, значит, время Аирбе к концу близится. Ну, а если до журавлихи* дожили, значит, до следующей весны спокойно будет. «Если к той поре, как я начну брать журавлиху, Атанарих будет жив, – думает рассеянно Берта, – Значит, до следующего года точно проживёт…», – и торопливо складывает пальцы в знак, отгоняющий зло. Никогда не надо загадывать на будущее, дразнить Куннан. Особенно, если ты живёшь в хардусе.

Но отчего лес сегодня особо душен и пахуч? Вроде, гроза не собирается, а так тягостно и ломотно! Никогда Берта не чувствовала запахи остро, а тут вдруг чутьистая стала, словно хорошая собака. Грибы находит по запаху – он совсем иной, чем у мокрой земли, смятой травы и прошлогодних листьев. А спутниц – даже если не видит их и не слышит – всё равно знает, что они рядом, потому что доносится острая струя запаха полынного отвара, которым смачивают от комаров одежду и лицо. И пота. У Линды – горячего и пряного, у Яруны – кисловатого, у Фледы – отдающего пыльным ларём, у Хильды – резкого, будто черемша. Это все оттого, что девка соплива, даже летом у неё под носом мокро. Не перешибает чужие запахи даже собственная вонь. Сегодня с Берты просто ручьём течёт, да так смрадно, вроде бы гнильцой отдаёт.

– Тё–ётя Берта… – жалобно просит Хильда. – Попроси передохнуть?

Её голос раздражает хуже комариного писка. Берта едва сдерживается. После целого дня в лесу, с его валежником, и взрослым тяжело ноги передвигать. Что говорить о девчонке, которой едва семь зим минуло? Не виновата Хильда ни в том, что устала, ни в том, что черемшой смердит.

Берта оглядывается на девочку и улыбается ободряюще:

– Уже скоро. Смотри, просвет видать… У реки отдохнём. Тут если встанешь – совсем комары заедят.

Да и сама тоже что–то не в меру притомилась сегодня. Неужели прихворнула?

– Зря ты её взяла с собой, – ворчит Яруна.

Раздражение подкатывает к горлу. Так и просится колкое слово. Едва опомнилась: не всякое, что на язык рвётся, надо отпускать. Тем более, Яруна по–своему права. Зря сопливую взяли. Пожалела себе на шею: девчонка так умоляла, даже плакала.

Хильда Яруны испугалась, притихла. Только по–бабьи вздыхает, пристраивает поудобнее кузовок и бредёт дальше.

Ну, недолго осталось. Лес становится реже и чище – сюда постоянно ходят из хардусы за хворостом, выгребли всё. Близость дома придаёт сил. Женщины идут быстрее.

Едва на поляну вышли, стали на цыпочки привставать, да шеи тянуть. Хардусу видно плохо, но по едва заметным знакам можно понять, спокойно ли на высоком берегу.

Слышны голоса детей на реке. Частые дымы к небу не тянутся – никто не кипятит воду у воротной стены. У Белого холма небо чистое. Значит, быстрые и вороватые гости сегодня не пожаловали.

Покуда лугом идут, решают искупаться. Потому направляются не к броду, а забирают правее, на песчаный плёс. Трава пока невысока, вода сошла, грязь подсохла – мигом добрались. Снимают тяжёлые пестери и прямо в рубахах лезут в воду. Вглубь не пошли, растянулись блаженно на мелководьи. Вода – тёплая, как парное молоко, – враз снимает дневную усталость. Женщины некоторое время лежат на песке, наслаждаясь. Наконец, Яруна первая поднимается:

– Хватит бездельничать, жёнки!

Привести себя в порядок да идти дальше. Прополоскать в проточной воде перемазанные давленым гнусом и кровью убрусы, рубашки. Самим вымыться, натираясь крупным белым песком. Берта рада смыть с себя вонючий пот. Приподнимая груди, чувствует, что трогать их больно – ни с того ни с сего такие твёрдые стали. Точно, простыла! И когда надуло? Вот ещё не хватало – отродясь не было такой напасти. Чем её лечить? Гусятник что–ли распарить и прикладывать? А коли не пройдёт – у Грид спросить. Она чахлая, так от всех болячек лекарство знает.