Сказания не лгут
Шрифт:
И Атанарих вспоминает последнюю охоту.
В сгущающихся сумерках среди дальних деревьев появлялись смутные тени. Сперва свиньи, поджарые и горбатые, ходили возле поляны, искали жёлуди. И долго не решались выйти на открытое пространство. Потом один сеголеток выскочил, пробежался, и снова скрылся в тени. И опять потянулось для Атанариха, Алариха и Фритигерна томительно–неспешное время ожидания, прежде чем на поле выбрели другие кабаны. «Не надо торопиться, – твердил себе Атанарих. А сам уже стрелу на тетиву наложил. – Пусть уйдут в середину поля, развернутся боком к лучникам, скрытым в листве. Пусть станут». А они не спешили останавливаться – как умелые воины, всё время двигались, переходя с места на место. Вот один кабан на миг поворачивается к Атанариху боком, и тот спускает стрелу. Двое других охотников тоже стреляют. Сеголеток коротко взрявкивает, грузно взбрыкивает и несётся прочь. За ним – всё стадо. А воины не поспешают за добычей. Атанарих почти уверен, что рана смертельная, но такой уж зверь кабан, что даже со стрелой в сердце пробежит не меньше сотни шагов, прежде, чем ослабеет и ляжет, чтобы уже никогда не подняться. И не стоит людям в темноте искать свою добычу – если зверь ещё жив, то у него достанет сил прихватить с собой и убийцу…
Атанарих улыбается своим воспоминананиям и ласково поглаживает кабаний клык в ожерелье на шее. Оно у него теперь богатое… За зиму набралось шесть волчьих клыков, три росомашьих, рысий есть. Хакийских пальцев за лето добыл больше двух дюжин – это только самых памятных, о чём стоит рассказывать. А вот медвежьего когтя нет, и кабаньего клыка тоже не было. А теперь есть: утром, когда нашли тушу, Аларих долго рассматривал торчащие стрелы, размышляя, чья оказалась смертельной, и отдал клык Венделлу. И Фритигерн с тем спорить не стал.
Небо светлеет. Розовой полосы на восходе Атанарих теперь не видит – её скрывают деревья, но зато степь видна как на ладони. Всё же повезло ему с очередью сидеть в дозоре – хуже всего тем, кто будет в полдень. Солнце прямо в глаза, и становится жарко, даже в тени берёзового колка.
Но что за шум? Дрофы! Несутся, словно ошалелые! Кто–то спугнул их, и прежде, чем Атанарих понял, кто, он коротко свистнул. Сторонний человек решит, что свистит птица лесная. А для друзей, которые тотчас проснулись, это знак: не тревога, но что–то насторожило. Атанарих слышит, как они поднялись, торопливо осматриваются, надевают колчаны и опоясываются мечами, натягивают тетивы луков. Он и сам скидывает мешающий плащ и берёт лук.
Трава высокая, но не настолько, чтобы не увидеть всадника на коне. Хака, разумеется.
Атанарих резко каркает, подавая знак тревоги. В ответ еще два карканья – видим, мол. Фравита и Фритигерн уже рядом, прячутся за деревьями.
Хака подъехала так близко, что можно разглядеть чернёные пластины доспеха на куяке, лисью шапку поверх кожаного шлема. На голове коня поблёскивают начищенные бляхи сбруи. Одна была... Степь тем и хороша, что в ней не скрыться, особенно всаднику. Кто она? Не то соглядатайка, не то одинокая охотница.
Хака, тревожно поглядывая на восход, направлялась в колок. Прямо на них! Надо же, поняла, что близко к Белому холму, испугалась, торопится спрятаться…
Фравита свистнул один раз, подтверждая – хака, одна…
Атанарих вскинул лук. Выстрелил по коню. Попал, разумеется – с двух десятков шагов, да не попасть? Конь взвился на дыбы, всадница, сообразив, успела соскочить с седла. Фритигерн и Фравита кинулись в погоню, Сойка в два прыжка настиг, повалил. Она попыталась отбиваться, но подоспевший Фритигерн мигом оглоушил её ударом в подбородок, и женщина обмякла. Когда Атанарих, замешкавшийся на дереве ровно настолько, чтобы вложить лук в налучь, подбежал, Зубрёнок и Сойка уже деловито снимали с упавшей хаки оружие и пояс.
– Пояс хороший и оружие, а одета не шибко дорого, – весело заметил Фравита, – Видно, из молодых кобылок, что вокруг прославленных биё табунятся… Ну что, Фритигерн, сейчас допросим?
– На холм?
– Скажи еще – в хардусу! Тут управимся – сам допрошу, – отмахнулся Фравита. – Я их хрюканье разбираю… А вот разговорить её – ваше дело.
– Пытать? – ляпнул Атанарих, и тут же рассмеялся: глупость сказал. Разумеется, пытать. Не бывало ещё такого, чтобы враг – если он и вправду воин, а не трус – сразу всё выкладывал: мол кому служит, сколько у его риха, то есть, хоттын, народу, и что та замышляет. А если вот так сразу выложил – веры тем словам нет. Может, обмануть хочет?
– А что, не умеешь? – хохотнул Фритигерн. Он уже обезоружил бесчувственную жертву и сладил петлю из её же косы.
– Н–нет, – смутился Атанарих. – Слышал только…
Понял, что краснеет: одно дело, не уметь землю пахать или веслом грести. А тут дело военное. Бывалый Хродерик Вепрь за свою жизнь наверно немало людей допросил, хотя для грязной работы – он сам так говорил – «грязной работы» – возил с собой крекского раба, у которого вместо имени была кличка – Кувалда. Тот своё ремесло знал, но Атанарих что–то не помнит, чтобы его за это уважали. К последнему золотарю, что отхожие места чистил, кажется, лучше относились, чем к Кувалде.
– Ну, значит, смотри и учись, – хохотнул Фритигерн, взваливая добычу на плечо. Вразвалочку зашагал в лес. Атанарих поспешил следом. Потом вспомнилось, как сеголетки мечтали: поймать бы живую хаку, нос и уши отрезать, ремней из спины нарезать… Но как–то больше хвастались, а как дело до пленников доходило – то совестно было мужа пытать, то недосуг с ними возиться, с плоскомордыми.
Отошли в лес подальше. Мало ли что? Вдруг подружки этой кобылки заявятся? Тогда не нападут внезапно.
– Ты её к берёзе примотай! Верёвка у меня на седле, – распоряжался Фравита. Атанарих метнулся к лошадям, пасшимся у ручья.
Фритигерн тем временем привалил бесчувственное тело к стволу. Примотал косой за толстый сучок. Не глядя взял верёвку и умело заломил пленнице руки. Ноги той же веревкой привязал.
– Даже не шевелится, – задумчиво протянул Фравита. – Может, ты её убил?
– Не, – пробурчал Фритигерн, – дышит, и сердце у неё лупится… Венделл, воды дай!
Атанарих сдёрнул с головы шапку, воды набрал, плеснул пленнице в лицо, а когда она зашевелилась, поднёс к разбитым губам.
Женщина открыла, наконец, глаза – чёрные, аж не видно зрачков. И бестолково уставилась на парней, явно не понимая, что с ней произошло. Попыталась пошевелиться, поняла, что коса не даёт двигаться, скрипнула зубами. Потом настолько опомнилась, что разбитое и перемазанное кровью лицо задрожало и перекосилось, а сквозь тяжёлый запах давно немытого тела, застарелого жира и конского пота пробился иной – удушливый. Страх – он вонючий, со злости или от усталости так не вспотеешь.
Лицо её словно окаменело, стало равнодушным и неподвижным, только глаза жили, и в них было больше злобы, чем страха.
– Опомнилась, – довольно протянул Фравита, осторожно взяв пленницу за разбитый подбородок. Хака дёрнулась и брезгливо сморщилась. Фравита усмехнулся, повернул лицо женщины к себе и спросил почти ласково.
– Кайх сенг мынгда кьалдынь, биё?
Хака сузила глаза и ответила с такой горделивой покорностью, что Атанариху захотелось врезать ей по морде:
– Айулай–ардасты!
– Ах ты, кобыла! – обозлился Фравита, – Ещё смеяться будет. Охотилась и заблудилась она!
– Вот мразь! – выругался Фритигерн, и, коротко замахнувшись, ударил её по щеке. Та дёрнулась, но не вскрикнула, а презрительно скривилась и повторила упрямо:
– Айулай–ардасты!
– Ах ты, сука! – взревел Фритигерн, снова давая ей оплеуху. Хака только яростно зарычала, скаля крепкие молодые зубы.
– Ой, как я тебя боюсь–боюсь! – рассмеялся Фритигерн и отвесил пленнице третью пощёчину. Голова хаки мотнулась, ударилась о ствол берёзы. Она попыталась плюнуть в обидчика, но кровавая слюна шлёпнулась ей на грудь.