Чтение онлайн

— К черту это, — бормочет Джексон. — Если бы я не был таким пацифистом, я бы пошел к нему домой и надрал ему задницу.

— Джекс, это было взаимно.— Я смотрю на него. — И правда? Ты надираешь кому-то задницу? Я видела, как ты выводишь муравьев наружу, чтобы не убивать их.

Он фыркает и смеется, и кусок риса вылетает из его рта и летит над его столом.

— То, что они маленькие, не означает, что они не важны. — Он сглатывает и смотрит на меня.

— Могу я быть честным? — он спрашивает.

Мой рот набит жареной курицей, поэтому я только киваю.

— Я никогда не понимал, почему вы, ребята, остались вместе.

Я перестаю жевать.

— Что? Действительно? — спрашиваю я с набитым ртом. Я быстро заканчиваю жевать. — Почему ты ничего не сказал?

Он пожимает плечами. — Я не знаю. Думаю, я подумала, что, может быть, ты будешь готов признать это в свое время.

Я смотрю на своего брата, пока он ковыряется в своем буррито. То же самое можно сказать и о нем, я полагаю.

— Ну, это должно было случиться. Он никогда не мог меня отпустить.

Джексон давится едой и с отвращением кладет буррито на стол.

— Господи, Джулс. Есть такая вещь, как слишком много информации, — добавляет он, морщась.

Я ухмыляюсь. — Это правда.

Соскребая остатки вкусного риса с картонной тарелки, я встаю.

— У тебя есть около тридцати секунд до того, как прозвенит звонок, — предупреждаю я его, глядя на часы. — Спасибо, что пообедали со мной. И для понимания.

— Конечно. Я подумаю о предложении переехать обратно. Мне нравится жить в квартире Чейза.

Я морщу нос. — Действительно?

Джексон смеется. — Да. Но я подумаю об этом, хорошо?

— Хорошо.

— Не опаздывай сегодня вечером. Шоу начинается в пять.

Черт. Я совсем забыла. — Да, я буду там.

— Я достал Дилану билет, но с тех пор отказался от своего предложения. О, и я пригласил Чейза, — небрежно добавляет он.

Я замираю, но прежде чем я успеваю полностью осмыслить то, что он сказал, раздается звонок, свидетельствующий об окончании обеденного перерыва Джексона.

— Хорошо. Увидимся вечером. Люблю тебя.

Я выхожу из Святой Елены в оцепенении. Я обдумывала его приглашение на следующую неделю, но теперь я снова увижусь с ним сегодня вечером, и я не была уверена, как это меня повлияет. Вместо этого я погружаюсь в работу, и только когда я вхожу в большой богато украшенный зал Академии Святой Елены в четыре сорок пять, мои нервы берут верх.

Дыши, Джульетта.

Я смотрю на номер своего места, прохожу мимо рядов стульев, пока не нахожу свое место. Конечно, место прямо справа от меня пусто, и я могу только догадываться, кто его займет. Я ерзаю до тех пор, пока не начнется шоу, не обращая внимания на то, как мое тело расслабляется от разочарования, когда тускнеет свет. Наверное, лучше, чтобы он не появлялся. В любом случае, сидеть рядом с ним в темноте в течение часа напрашивается на неприятности. Кроме того, я уверена, что самое последнее место, где он хотел бы быть, это здесь, наблюдать, как кучка детей младшего школьного возраста вырезает классическую шекспировскую пьесу. Как только я откидываюсь назад и устраиваюсь поудобнее, теплая рука касается моего плеча.

Я подпрыгиваю от контакта, поднимаю глаза и вижу, как Чейз хмуро смотрит на меня сверху вниз.

— Думаю, ты на моем месте, Паркер.

— О… извини, — говорю я ему, но прежде чем я встаю, он встает передо мной, кладет руку мне на другое плечо, быстро проходит мимо моих ног и садится на сиденье справа от меня. Я украдкой замечаю темно-серый костюм, галстук с золотыми крапинками и золотые запонки, когда он ставит левую ногу на правое колено, что слегка поворачивает его тело ко мне.

Я говорю первое, о чем думаю, когда смотрю вперед, кожа горит. — Ты опоздал.

Боковым зрением я вижу, как он смотрит на свои золотые часы. — Я? Я думал, это началось в пять.

Сглотнув, я слегка отстраняюсь от него. Как только я открываю рот и говорю ему, что на самом деле сейчас две минуты пятого, начинается музыка. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы не дышать слишком громко, благодарная высоким голосам на сцене, которые заглушают звук моего сердца, бьющегося о мою грудь. Я чувствовала его запах — дымный запах, который он всегда носил, это были не духи, а его естественный мускус. Как курильщик, который не курил. Каждую минуту волосы на затылке встают дыбом. Я благодарна за то, как здесь темно, потому что мои щеки горят каждый раз. Он смотрит на меня?

Не помогает и то, что рука Чейза держится за подлокотник, а моя безвольно висит сбоку, мои потные ладони намокают на джинсах. Мне приходится протирать их несколько раз, чтобы рассеять влагу, и в то же время я делаю несколько успокаивающих вдохов. Когда музыка прерывается, я чувствую и слышу, как Чейз наклоняется к моему правому уху.

— Нервничаешь, Паркер?

Я почти задыхаюсь. — Нет. Почему ты спрашиваешь?

Мои глаза все еще на сцене, но я не слышу и не замечаю, что что-то происходит. Единственное, что я могу заметить, это его дыхание на моей шее и то, как его плечо практически касается моего. Моя кожа горит при контакте.

— Ты ерзаешь.

Низкий тембр его голоса пронзает меня электрическим током, прямо из правого уха и вниз между ног. Я слегка ерзаю на стуле, не обращая внимания на пульсирующее ощущение в шве джинсов.

Боже, Джульетта.

— Я? — невинно спрашиваю я.

Проходит несколько секунд, в течение которых он не отвечает мне, поэтому я отрываю глаза от сцены и вижу, что он наблюдает за мной. Его взгляд блуждает по моему лицу туда, где мои руки покоятся на коленях, прежде чем снова взглянуть на меня.

— Может, тебе стоит перестать пялиться, — говорю я ему, осмелев.

Даже в темноте я вижу, как его глаза слегка сужаются от моих слов. — Я? Это честная игра , Паркер.

Что-то раскаленное добела пронзает меня от его слов. Я открываю рот, чтобы возразить, но очередная волна музыки пересиливает театр.

Я возвращаюсь к сцене, безнадежно надеясь, что он не заметит, как я покраснела, или как сильно я пытаюсь не задыхаться от его слов.

На полпути к монологу, достойному съеживания, один из старших детей говорит что-то, что заставляет Чейза хихикать.

— Я буду жить в твоем сердце, умру у тебя на коленях и буду похоронен в твоих глазах.

— Что смешного? — шепчу я, снова глядя на него.

— Разве мне нельзя смеяться? — он спрашивает.

Я открываю и закрываю рот, чтобы сказать ему, что не понимаю, почему он смеется, но он опередил меня. Он снова наклоняется к моему правому уху, и его дыхание снова скользит по моему телу. Мои глаза ненадолго закрываются, кожа покалывает.

— На елизаветинском сленге «умереть» было эвфемизмом для обозначения оргазма, — мурлычет Чейз. Его рука доходит до бедра. Он в дюйме от моего бедра, потому что наши сиденья так близко, и я чуть не задыхаюсь от почти контакта из-за того, как от него исходит тепло. Но он должен чувствовать мою энергию, потому что, как только я сглатываю, он убирает руку. — Бенедикт только что сказал своей возлюбленной, что «умрет» у нее на коленях.