Чтение онлайн

Машина рука горела огнем. Она смотрела прямо в глаза Никиты, пронизывая его голубизной нежного взгляда, и твердила:

— Не отпущу!

— Мне нужно идти в казарму!

— Знаю… Но у тебя еще два часа. Ты только что пришел. Тебя же отпустили. А от нас недалеко.

И не дала ему говорить, закрыв рот горячим поцелуем.

— Не отпущу! Не отпущу! — повторяла в беспамятстве.

— Ты меня отпустишь! — прикрыл ей рот ладонью, а сам продолжал целовать обмякшие руки, закрытые глаза.

Вдруг она вырвалась и остановилась посреди комнаты.

— Никитушка! Я ничего не боюсь. Ты слышишь? Ты понимаешь, что я говорю? Не боюсь! — повторила она и закусила красные губы, распростерла руки. — Иди ко мне!

Он схватил ее за руки и, посадив на стул, наклонился к пылающему ее лицу.

— А я боюсь, дорогая моя Машенька. Ты меня понимаешь? Я боюсь. Я тебя люблю… Я солдат. Знаю, что такое храбрость. Могу быть храбрым. Слышишь. Я одолею себя… Понятно? Смотри! — Он крепко сжал ее, поднял и понес по комнате.

Она обрадовалась и еще теснее прижималась к нему. И все исчезло, все окружающее куда-то уплыло… Было лишь пламя, сжигавшее его вместе с Машей. И не верил, что случилось то, о чем мечтал, чего жаждал. Чувствовал, что и Маша страстно жаждала, горячо и неудержимо.

Опомнился. Долго ли длились эти счастливые минуты? Увидел ее обессиленную, со счастливой улыбкой на губах… Протягивает руки к нему и обнимает. Никита видел ее закрытые глаза, раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы.

— Любимая моя! Прости.

— За что прощать? Это ты прости за то, что я сделала с тобой.

— Что же ты сделала со мной?

— Сам знаешь… Привязала к себе… Теперь уже навсегда…

И снова предались блаженству. Никита покрывал ее поцелуями, а она молчала и только радостно улыбалась. Он шептал:

— Люблю тебя безмерно и поэтому боюсь. Не тебя, а себя боюсь. Ты веришь? Нужно быть сильным… И я в эти минуты, в это мгновение почувствовал, что я сильный.

— Никитушка! И я сильная… А ты что-то утаиваешь, не все мне сказал. Да? Ты скрываешь, а я скажу за тебя… Ты думаешь о своей жене и не хочешь меня обидеть. Да? Угадала?

— Угадала, моя дорогая…

— И теперь меня боишься? Скажи.

— Не скажу! А ты ответь мне. Любишь меня?

— Люблю, Никитушка.

— А если любишь, то очень внимательно выслушай меня и согласись со мной.

— Выслушаю… Люблю… Соглашусь.

— Золотая моя! Теперь я тебя еще больше люблю.

— Люби!

— Буду любить! А ты, моя умница, слушай меня. В воскресенье я снова приду.

— Буду ждать!

— Обещаю! Приду! И еще раз клянусь. Я ведь военный человек. Клянусь, что приду.

— Буду ждать. Каждый день буду ждать… Ты же теперь мои муж! — И спрятала лицо у него на груди. — Так ведь? Мой муж!

Он повернул ее лицо к себе и, улыбаясь, смотрел и смотрел в глаза. Что они обещали ему?

— Насмотрелся? Смотри, ведь семь дней не увидишь. Смотри, милый! — И снова прижалась к нему.

Обнявшись, они дошли до порога.

…В начале службы в полку Никита считал дни, думая о возвращении домой. Скучал по родным, тосковал, ходил печальный. А когда Аверьян познакомил его с Мировольскими, печаль как рукой сняло. Уже не думал о доме, о своем далеком селе. Дни казались ему светлее, развеялась печаль, теперь считал дни до воскресенья, ждал утра, чтобы податься на Садовую улицу.

Несколько месяцев промелькнуло незаметно, потому что каждое воскресенье у него был праздник свидания с Машей. Все мысли его были только о ней одной, и после свидания с Машей он чувствовал такую в себе силу, что казалось, мог бы сдвинуть с места дома, вырвать с корнем деревья. А с того дня, когда они с Машей были наедине, когда она отправила свою мать к соседям, он потерял покой. Что будет с Машей? Она вся во власти большого чувства и не думает о том, что ждет ее впереди. А ему ведь служить еще 10 лет. К тому же он мужик, а она дворянского рода, горожанка. Зачем морочить голову благородной девушке? Надо покончить с этим, при очередном свидании объясниться с ней. И он решил в следующее воскресенье в присутствии матери сказать ей, что женат, что больше не придет к ним. Не сказать, а выкрикнуть — пусть они поймут, как тяжело у него на душе. И все. Пусть проклинают, а он сделает по-своему. Поклонится, щелкнет каблуками и выйдет. Так приказал Никита себе, так и поступит!

Но в следующее воскресенье, едва переступив порог, Никита тут же оказался в объятиях подбежавшей к нему Маши, и он обнял ее крепче, нежели в прошлые встречи. И ее мать теперь не смотрела исподлобья, а широко улыбалась, привечая «господина гвардейца».

Сразу сели пить чай. И Никита забыл о своем намерении огорчить хозяев ставшей ему родной квартиры.

Маша, бросая ласковые взгляды, словно завораживала Никиту, и он забыл о своем решении.

И все же в конце чаепития, набравшись смелости, начал:

— И вы, Олимпиада Михайловна, и ты, Маша, должны знать, что мне еще десять лет служить в полку. — И вдруг выпалил: — И у меня… у меня, я уже говорил вам, есть жена Мотря. Так что я… я… может…

От напряжения покраснел, покрылся потом и начал искать в карманах носовой платок.

Маша изменилась в лице, у нее задрожали губы, но сдержалась и, пристально посмотрев на него, улыбнулась.

— Славный мой Никитушка! Мы об этом уже знаем. И мама больше не бранит меня. Я сказала ей, что люблю тебя и сделаю так, как хочу. От этого будет хорошо и тебе, и мне. Тебе служить еще десять лет? Ну и что. Я подожду. Ох, и напугал ты меня, Никитушка, мой дорогой! — обняла и поцеловала его.

И у него вылетели из головы все слова, которыми он мог опечалить Машу. А хотел ведь сказать, что больше не придет.

Вспоминал о последнем посещении Мировольских, и на сердце становилось легко. Старательно готовя постель, думал о том, как послезавтра пойдет на Садовую. Неожиданно раздался голос дневального:

— Гамай! К фельдфебелю!

Сердце тревожно забилось. Неужели проведали о его дружбе с Аверьяном? А может быть, Аверьян, не выдержав пыток, сам рассказал об их тайных разговорах?

Поправил гимнастерку, затянул потуже пояс и пошел ровным шагом. Открыл дверь:

— Разрешите войти, господин фельдфебель?

— Заходи! — приветливо ответил Петрушенков и улыбнулся. — А ну, гвардеец, танцуй. Такой у нас в селе выкуп брали, когда кому-нибудь письмо приносили. А у вас как?

— И у нас так! — ответил Никита, успокоившись.

— Бери! Вот тебе письмо с Полтавщины. Забыл отдать днем. Иди!

Обрадованный Никита быстро повернулся и пулей вылетел в коридор. Бросился к свету. В казарме, где спали солдаты, лишь в двух местах мигали висевшие на стене керосиновые лампы-фонари. Они были диковинкой для Никиты, в селах об этой новинке никто и не слыхал. А в Петербурге, как сказал ему фельдфебель, уже несколько лет такие фонари висят не только на улицах, а и в домах. Петрушенков добавил, что теперь в казарме хороший свет, а прежде мучились со свечами.