Чтение онлайн

Подбежал к фонарю, разорвал конверт, начал читать и сразу почувствовал что-то недоброе. «Пущено сие письмо месяца августа дня двадцатого…» Остановился на этих словах, так как дальше увидел необычное обращение.

В предыдущих письмах, написанных писарем по просьбе неграмотной Мотри, речь все время велась от ее имени, а в этот раз к Никите обращался писарь. В письме не было поклонов «от сырой земли и до ясного неба», а какие-то чужие, равнодушные слова: «Сообщаю тебе, мой земляк гвардейский, солдат Никита Гамай, что вашу семью постигло большое несчастье. Три дня тому назад похоронили твою верную супругу Мотрону Ивановну. Большое горе, но ты не печалуйся. Ты ведь состоишь на царской службе и должон верой и правдой служить царю и отечеству.

А еще сообщаю, что смерть была для всех непонятна. Приехал пристав и рассмотрел усё. Лежит твоя супруга с ножом в груди и рядом с ней управляющий имением Шледер Иоган Карлович. Такой был благообразный мужчина. Правда, строгий к нерадивым, все кричал: «Пошель вон скотинь без рогов». Но это его обязанность. И пристав из города так ничего и не узнал, не нашли следов злоумышленников. Убили двоих человек и скрылися. Много плакала твоя мать, геройский гвардеец Никита Г амай. Поставили крест на могилку супруги вашей. И я подпись изделал, выпалил горячим гвоздем. Твой отец распалил костер и нагревал большие гвозди, подавал мне, а я выжигал буквы: «Здесь похоронена Мотрона Гамай, убиенная злоумышленниками. Вечная ей память».

Прочитал это Никита и замер на месте. Солдаты почувствовали, что их товарищ получил из дома печальное известие, и стояли молча. Равнодушно пробежал глазами последнюю строку: «С тем до свидания. Жду ответа, как соловей лета».

Какого ответа ожидает этот пьянчуга? На все письма Никита отвечал сразу. Но прежде адресовал их Мотре. А теперь кому? Зачем отвечать писарю? «Напишу матери моей, — подумал, — пусть посадит на могилке бессмертники и чернобривцы. А письмо писарь прочитает, к нему ведь придут».

Поглощенный своими мыслями, Никита лег на койку. К нему подошел дневальный и тихонько шепнул: «Разденься и разуйся, а то еще нагрянет фельдфебель…»

Благодарно взглянул на дневального, моментально снял одежду и обувь, нырнул под одеяло.

Утром, услышав горн, проснулся в недоумении. Во сне или наяву ему привиделась Запорожанка, тихий вечер над рекой и Мотря, печальная. Все почему-то протягивала к нему руки и спрашивала: «Скоро ли приедешь?» Слышал ее голос и когда наскоро умывался, и на муштре. Над плацем разносится команда: «Бегом! Марш!» — а ему кажется, что это Мотря зовет его. Как же это так — «убиенная»? Кто тот зверь, что поднял на нее свою грязную руку?

…В воскресенье, увидев Никиту, Маша сразу же по его лицу поняла, что что-то произошло. Еле сдержалась, чтобы не броситься ему на шею.

— Никитушка! На тебе лица нет! — Взглянула на Олимпиаду Михайловну и обняла его. — Мама! Что с ним? Он же белый как мел. У тебя есть лекарства?

— Не нужно лекарств, — нежно разнял ее руки. — У меня болела голова. А теперь уже легче. Не беспокойтесь.

— Как же не беспокоиться? — Олимпиада Михайловна приложила ладонь к Никитиному лбу. — Нет, кажется, жара нет.

Маша повела Никиту к столу.

— Я все дни думаю об Аверьяне… — начал он.

— Что такое? — забеспокоилась Олимпиада Михайловна. — Где он?

— Не знаю, где он. А Каракозова, о котором я вам рассказывал, на днях повесили.

— Повесили? — испуганно переспросила Маша. — А где же мой братик?

— Никто в полку не знает. Может, офицеры знают, да не говорят.

Олимпиада Михайловна подошла к иконам и набожно перекрестилась:

— Упокой, господи, душу раба твоего Дмитрия и пошли здоровья рабу божьему Аверьяну.

Перекрестилась и Маша, а потом прижалась к Никите.

— Ты переживаешь, бедненький мой!

— Переживаю, Маша. Мне жаль Каракозова и побаиваюсь за Аверьяна.

— Не сокрушайся, Никитушка. Наш Аверьян такой, что его голыми руками не возьмешь, он нигде не пропадет.

— Не пропадет, — грустно добавила Олимпиада Михайловна, — однако горе кого угодно сломит… Я верю, что наш Аверьян вернется.

— А ты все сказал, Никитушка? — спросила Маша. — Вижу по твоим глазам. Я теперь хорошо знаю тебя. Скрываешь что-то серьезное, — погрозила пальцем.

Он вынул из кармана письмо и начал медленно читать.

Услышав слово «несчастье», Маша вздрогнула, а когда Никита с расстановкой прочитал о похоронах Мотри, окаменела. Дослушала до конца, подошла к окну и молча сквозь омываемые дождем стекла смотрела на хмурый, серый двор.

Молчала и Олимпиада Михайловна. Она думала: может быть, теперь Маша оставит этого солдата.

Маша по-прежнему стояла у окна и не обращала внимания ни на мать, ни на Никиту. Так продолжалось минут десять. Никита почувствовал, что ему больше не следует оставаться у Мировольских, поднялся со стула, сделал два шага и остановился. Маша обернулась, но ничего ему не сказала, он увидел в ее глазах скорбь, взгляд был холодным. Он не мог понять душевного состояния Маши.

— Я пойду, — тихо сказал, теребя руками фуражку.

— Иди, — прошептала Маша. — Мы сочувствуем твоему горю… Жена твоя вела себя достойно. Я уверена, это она убила этого отвратительного Шледера, а потом себя… Так ведь? Хоть и не написано в письме, а я догадалась, что было именно так…

Она молча проводила его до порога, склонив голову, даже не глянула на него.

Опускаясь по ступенькам, Никита думал о том, как эту страшную новость восприняли мать и дочь Мировольские. Сразу отстранились от него. А может, ему и впрямь прекратить встречи с ними? Нет Аверьяна, и оборвалась нить, связывающая его с этой семьей. Зачем торить к ним дорожку? Однако… Однако же! Как он мог подумать об этом? И вспомнил сказанные Машей горячие слова: «Ты теперь мой муж!» Как же он может отказаться от нее? Это невозможно. Так поступают только подлецы! Что теперь думает о нем Маша?

Почему отвернулась, не взглянула, когда прощались? А может, не отвернулась? Может, ему так показалось? Всю дорогу до казармы терзался этой мыслью. А потом почему-то подумал о казни Каракозова. Как это так, лишить человека жизни. Он ведь не убил царя. Может, только хотел напугать? Хотел, чтобы царь обратил внимание на его храбрость и спросил, что он хочет. Ведь правды добивался человек. И надо же было, чтобы и его, Никитина, судьба каким-то краем коснулась судьбы храброго Каракозова. Коснулась по милости Аверьяна, товарища Каракозова.

Шел в казарму и все думал про Аверьяна. Неужели и ему укоротят век? Могла ведь какая-нибудь продажная душа брякнуть, что Аверьян встречался с Каракозовым, был с ним в одном кружке. Подумал и о том, что если бы злой рок не вытолкнул к тому месту подлого шапочника, то, может, Каракозов попал бы в цель. Может, и произошли бы какие-то изменения. Возможно, и над солдатами перестали бы издеваться. А то чуть что — не то сказал или не так глянул, — сразу в зубы. В гвардии офицеры не пускают в ход кулак, а в армии зуботычины на каждом шагу. Бьют солдата, как скотину какую-нибудь. Хорошо, что пять лет назад розги отменили. А раньше давали по двадцать пять и по пятьдесят. Так безжалостно секли, рассказывали старые солдаты, что некоторых несчастных после жестокой экзекуции тайком на погост вывозили.