Чтение онлайн

— Пошли, пошли, коллега! — обнял Петра Федоровича профессор. — Узнаю пироговскую школу. «Первым делом — к больному!» — так учил нас Николай Иванович?

— Да, да, Митрофан Иванович. Пошли, пошли. Уж больно хорош гвардеец! Как говорят, кровь с молоком. Представьте себе, он из той местности под Полтавой, где квартировали наши госпитали, когда возвращались из Севастополя после войны.

Пока пришел профессор с врачом, Никиту уже положили на койку, сняли с него амуницию, раздели.

— Покажись-ка, гвардеец, — подошел к Никите профессор. — Кровь с молоком? Да у него губы мелом намазаны. — Он сел возле койки. — А ну-ка, давай, гвардеец, ногу. — Начал ощупывать. — Болит?

Никита утвердительно кивнул головой.

— Молодец! А тут болит? — нажал выше колена. — Нет? Это хорошо. Значит, ниже колена.

— Митрофан Иванович! Боюсь, не раздроблена ли кость?

— Посмотрим, Петр Федорович, — спокойно сказал профессор. — Расскажи, воин, что произошло? Угу… — выслушав путаный ответ Никиты, сделал вывод: — Удар большим предметом. Будем пробовать. — С усилием нажал пальцами пораженное место.

Никита застонал.

— Стони, стони, воин… В Севастополе не воевал?.. Значит, еще под стол пешком бегал. Угу… — продолжал нажимать мясистыми пальцами. — А тут… — нажал на пальцы ног. — Не болит? А тут? — снова начал мять и нажимать выше колена. — Значит, — глянул на Петра Федоровича, — бедренная кость цела. Посмотрим ниже. — Он провел пальцами по коже и с силой нажал, а потом отпустил.

Никита тихонько ойкнул и замолчал. Профессор многозначительно взглянул на полкового врача:

— Думаю, что голень тоже цела, не раздроблена. — И улыбнулся Никите. — Не печалься, богатырь. Топором рубить не будем и пилой пилить тоже не будем. Будешь с ногой. Но… есть у тебя жена?

Никита промолчал.

— Угадал. Значит, есть. Пусть она не ругается из-за того, что слегка хромать будешь. И пусть молится богу и благодарит деву Марию, что мы с Петром Федоровичем ногу тебе не оттяпали.

Уже две недели лежал Никита в просторной палате Медико-хирургической академии. Боль постепенно уменьшалась, но профессор не позволял вставать. Навещал его и симпатичный Петр Федорович. Он внимательно осматривал богатыря преображенца, как он называл Никиту, и оставался довольным. Обрадовал его, сказав, что в армии больше служить не придется, отпустят домой. Услышав это, Никита чуть было не вскочил с койки.

Домой! Об этом он мечтал почти два года, с первого дня, когда привели новобранцев в казарму. Подумав о Запорожанке, сразу вспомнил Машу. Как он теперь будет жить без нее? Бывали такие нестерпимые минуты, когда хотелось подхватиться с койки и мчаться на Садовую к ней, к Маше. А зачем мчаться? Она не видела его уже месяц, и, наверное, это ее уже не тревожит. Забыла запорожанского гвардейца, да и не пара он ей! Селянин и горожанка! Девушка родилась и выросла в Петербурге, не видела никогда ни степей, ни колосящихся рожью и пшеницей нив. Зачем ей их захолустное село, где единственное высокое здание — церковь.

Несколько раз проведывали Никиту однополчане из его роты. Их посылал Петрушенков. Он и сам однажды навестил его. Пришел, сел на табуретку и долго смотрел на своего солдата.

— Смотрю я на тебя, Никита, и думаю, чем ты так женщин околдовываешь? И в своем селе женился, и тут с Аверьяном к красивой девушке ходил, и моя фельдфебельша уши прожужжала, все расспрашивает о тебе. Понравился ты ей. А что ты так смотришь, зенками своими стреляешь? Фельдфебельша! Я на прошлой неделе женился. Командир полка дал разрешение, и мы обвенчались в полковой церкви. Все офицеры поздравили меня, собрали деньги. На обзаведение молодоженам, сказали. Целых двадцать пять рублей дали. Вот я и говорю — моя фельдфебельша все тебя хвалит, говорит, ну и красивый же тот солдатик, что письма приносил, как нарисованный, и такие усики, говорит, завлекательные, а глаза так и манят к себе.

Растравил душу Петрушенков напоминанием о Маше. Лучше бы не вспоминал о ней. И без фельдфебельской похвалы Маша из головы не выходила.

Никита лежит, поглядывает в окно. Сегодня воскресенье. Врачебного обхода не будет. Только санитары должны принести еду. Кажется, уже время и завтракать, а они, лодыри, куда-то запропастились. Соседи бурчат, тоже санитаров ругают.

И не заметил, как открылась дверь. Услышав голос профессора, повернул голову.

— Прошу, заходите, барышня. Вот он, ваш раненый, в левом углу, около окна. Гвардеец! Принимай гостей. А я пойду. Кланяюсь!

Верить или не верить своим глазам? На пороге стояла Маша. Смотрит на Никиту и не трогается с места.

Он был поражен неожиданным видением. Забыл обо всем: о поврежденной ноге, о соседях по палате, обо всех своих печальных раздумьях в бессонные ночи. Не находил слов, только поднял руки, обхватил ими голову. И смотрел… Смотрел на Машу и думал, что это сон, ведь она не один раз снилась ему в этой неуютной, мрачной палате. Просыпался среди ночи и сожалел, что это всего лишь тревожное воображение. Может, и сегодня это сон? Однако за окнами светит яркое солнце.

— Мне разрешил профессор, — наконец тихо произнесла Маша и направилась к Никите.

А он силился подняться, опирался на локти, пытался пошевелить взятой в гипс ногой.

— Не вставай! — услыхал ее шепот. Она уже была рядом с ним. Быстро положила на одеяло цветы и бумажный сверток. Потом опустилась на колени и прижалась к Никите, сухими горячими губами прильнула к его побледневшим губам.

Он обхватил ее за шею и притянул к себе. Они не обращали внимания на присутствующих. Да больные сами почувствовали, что они лишние, поспешно вышли из палаты, опираясь на костыли. Остался только один, лежавший в дальнем углу, да и тот отвернулся к стене и укрылся одеялом.

— Милый Никитушка! — промолвила Маша.

А он пристально смотрел ей в глаза и не знал, что сказать.

— Милый мой! Тебя следует поколотить, наказать! — улыбнулась задорно и погрозила пальцем. — Молчишь? Значит, провинился.

Хотел ответить ей, но не находил нужных слов. И не осмелился спросить, от кого она узнала о случившейся с ним беде?

— Машенька! Возьми табуретку!.. Ноги твои заболят, — попробовал помочь ей подняться с пола. И таки доказал свою силу. Как ни было больно, но сумел подняться, крепко оперся здоровой ногой на пол и поднял Машу как пушинку.

— Никитушка! — прошептала. — Опомнись! Тебе же больно! — А самой было приятно ощущать прикосновение его сильных рук. — Не двигайся! Я сама возьму табуретку.

Теперь они сидели рядом на койке.

— Что же ты молчишь? Рассказывай, что с тобой приключилось. Не молчи…

— Не буду молчать… Мы шли походом ночью, и надо было перебраться через глубокий ров, а там вода. Я и мои друзья солдаты схватили бревно, которое я нашел. Я думал, что сделаем мостик… Но поскользнулся, и бревно упало на ногу.

— И все?

— Все, моя милая. Меня, спасибо нашему врачу, привезли сюда… Лечат.

— Мама передала тебе привет и вот этот подарок. Она сама испекла для тебя пирожков. А я цветы купила на Невском. Куда их поставить?

Увидела на столе бутылку и быстро вставила в горлышко два цветка, а еще два поставила в стакан. Выбежала в коридор и принесла в большой чашке воды.

— Машенька! Спасибо за цветы, с ними словно весна в палату заглянула… Я хочу тебе сказать…

Маша притихла, придвинулась ближе к Никите и, как прежде, окинула его любящим взглядом.