Чтение онлайн

— Рад стараться, ваше благородие! — отчеканил Никита и лишь после этого расслабил онемевшие ноги.

Гвардейские полки в Петербурге держали для того, чтобы они охраняли царя и членов царской фамилии. А чтобы при любых обстоятельствах гвардейцы были на высоте, их беспрестанно муштровали. Все время, свободное от караулов в царском дворце, их гоняли до седьмого пота. Гвардеец должен быть выносливым, сильным, чтобы не растеряться в тот момент, когда царской особе или его близким будет угрожать опасность. Гвардия — это глаза, уши, руки милостивого императора, вдалбливали изо дня в день гвардейцу. И Петрушенков вновь и вновь вставал перед строем гвардейцев и требовал чеканного и монолитного: «Божьею милостью, Александр Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая».

Никиту подмывало спросить, почему это наш русский царь является королем польским, а кто же финляндским, если наш государь только их князь, и что такое «и прочая»? Но побаивался, чтобы не нарваться на неприятность. И вместе со всеми бездумно повторял за Петрушенковым царское звание. Никита теперь на все смотрел по-другому. Конечно, благодаря Аверьяну. Этот искренний друг и любовь к чтению привил ему… Во время перекуров и прогулок по казарменному двору Аверьян часто рассказывал о том, что пишется в книгах. Жаль, что в казарму запрещено их приносить, начальство считало, что для солдат достаточно и того, что дают им на занятиях по словесности фельдфебели и офицеры. Зачем развращать солдат книгами? А Никите очень хотелось почитать хорошую книгу. Однажды, будучи в гостях у Маши, увидел на столе и на подоконнике книги, прочитал на обложках: «Пушкин», «Гоголь». Маша, заметив, что он заинтересовался книгами, предложила ему взять кое-что почитать, но он, поблагодарив, отказался: ведь в казарму не разрешено приносить книги. Маша не стала больше говорить об этом, но все же сообщила, что прочла очень замечательную новую книгу с каким-то странным названием: «Что делать?» Произнесла и лукаво улыбнулась: «Ты, наверное, не читал?» Конечно, не читал. Где он может взять новую книгу?

Однажды, когда сидели вдвоем на кухне, Маша начала пересказывать содержание этой книги.

Рассказывала о какой-то Верочке, Вере Павловне. Говорила так, словно Вера Павловна была ее близкой знакомой. И Никита загорелся желанием прочитать книгу. Но когда же он будет читать? Весь день-деньской в казарме: или маршируешь, или в карауле стоишь. Да и не разрешают солдатам заглядывать в книги. А Маша продолжает рассказывать о Вере Павловне, которая мечтает о новой светлой жизни, когда женщина будет свободной и в своих поступках, и в любви. И выходить замуж не по принуждению родителей.

…Уже полмесяца не видит он Машу. Но мысли о ней не дают ему покоя. Как она, что с ней? Никита стал рассеянным, даже на словесности отвечал невпопад, чем вызвал недовольство Петрушенкова, который не узнавал своего любимчика. Рассеянность и привела к беде, стала причиной несчастного случая.

Ночью солдат подняли по тревоге. Перепуганные гвардейцы вскакивали с коек, молниеносно одевались, убирали постели. Внезапная команда фельдфебеля «К оружию!» еще больше сбила их с толку. Они метнулись к пирамиде, схватили винтовки и выбежали на плац. Октябрьская темная ночь окутывала Петербург. Моросил дождь, и однополчане Никиты проклинали опостылевшую солдатскую службу. Сейчас бы лежать в теплой казарме под одеялом и спать, а их, как собак, выгнали на улицу.

Обычной поверки не было. Унтер-офицеры суетились, подгоняли солдат, в ревностном запале ругались. Беспрерывно, словно горох из решета, сыпались команды: «Равняйсь!», «Смирно!», «Равнение направо!», «Направо!», «Шагом марш!»

Колонна преображенцев выползла из ворот, молча двинулась к Дворцовой набережной, а оттуда через мост на Васильевский остров. Далее торопливо прошли Восемнадцатую и Девятнадцатую линии, пересекли Большой проспект, Средний. На Малом проспекте Никита посмотрел на Петрушенкова — проходили мимо того угрюмого дома, где жила зазноба фельдфебеля. Петрушенков сосредоточенно маршировал рядом с первой ротой и даже не взглянул на знакомый дом.

За Смоленским кладбищем остановились на широком пустыре. Обессиленные солдаты отдыхали стоя. Они не догадывались, почему после выстрела Каракозова царская власть ввела усиленные военные учения и маневры. Царю нужны были вышколенные, проворные и послушные солдаты, которые не задумываясь уничтожили бы всех его врагов.

Приблизились всадники — командир полка и командиры батальонов. Прозвучала команда «Смирно!», но генерал махнул рукой и отменил команду.

После отдыха батальонные командиры подошли к своим солдатам. Они передали приказ генерала: сегодня проводятся полевые учения, приближенные к боевой обстановке. Преображенцы должны уметь воевать. Они должны быть настоящими солдатами. Пустырь этот не знаком ни командирам, ни солдатам. Да это и к лучшему, в будущих боях придется воевать на незнакомой местности. Никто не знает, где может начаться битва. А это диктует боевую задачу: полк должен немедленно выслать разведку и проверить дорогу, по которой он будет продвигаться. Никто не знает, что впереди, да к тому же и ориентироваться в ночной темноте трудно. Но полк должен идти вперед. Таков был приказ. Следом за разведчиками неторопливо двинулись батальоны. Впереди рот шли фельдфебели, а командиры были в арьергарде.

Неожиданно путь преградили рвы, но офицеры приказали двигаться вперед и форсировать наполненные водой канавы, использовав «подручные средства». А какие средства можно было найти в беспорядочной сутолоке? Солдаты обнаружили неподалеку несколько тяжелых бревен и пытались соорудить нечто наподобие моста, чтобы перебраться на противоположную сторону канавы. Никита работал с большим усердием. Вдвоем с костромичом они подкатили длинное, обитое железом бревно и хотели перетащить его на противоположную сторону. К ним подбежали еще два гвардейца и с разгона толкнули Никиту, он поскользнулся и полетел в канаву, а сверху на него свалилось бревно и придавило ногу. Никита закричал, но его крик не услышали. Тогда костромич начал вопить: «Убило солдата! Убило солдата!» Как раз в это время подоспел Петрушенков и, узнав, что пострадал Гамай, бросился к нему в воду, приказал поднять бревно. Когда Никиту вытащили, он был без сознания. Уже начинало светать. Быстро разыскали полкового врача. Тот пришел с санитаром, который нес тяжелый чемодан с медицинскими принадлежностями. Старик врач смочил вату нашатырным спиртом и ткнул под нос Никите. Никита поморщился и слегка чихнул.

— Живой! — крикнул врач. — А теперь посмотрим, что у него с ногой. — Приказав санитару держать Никиту за плечи, он наклонился, сжал раненую ногу и изо всей силы дернул. Никита заорал не своим голосом от нестерпимой боли. — Молчи! Молчи! — прикрикнул врач, поправляя очки, все время сползавшие на нос. — Значит, поломал кости. Носилки!

— Носилок нет, не брали с собой, — флегматично произнес санитар.

— Тогда на коня! На моего коня!

— Конь на конюшне.

— Не на того! На повозку.

— Есть на повозку! В один миг положим.

Полевое учение продолжалось, солдаты мчались вперед, их подгоняли офицеры. А Никита, лежа на повозке, стонал. Санитар вез его в лазарет. Нога так горела, точно к ней приложили раскаленное железо. Ему невольно вспомнилась помещичья кузница, где он был молотобойцем. Старый кузнец учил его раскалять на горне железные штыри, наставлял, как нужно мехами раздувать уголь и ждать, пока штырь покраснеет.

«Видишь, как раскаляется, — тихо говорил простуженным голосом кузнец. — Это железо готовится покориться человеческим рукам. Из него что угодно можно выковать. Оно послушное. Но будь осторожен — может и смерть причинить. Был один подручный у меня. Давно это случилось. Вот такой длинный стержень разогревали, раскалился он так, что искры летели, когда его переворачивали большими клещами. А тот подручный был сорвиголова, все прыгал вокруг. И вот, когда уже нужно было вытаскивать стержень, он начал пританцовывать и присвистывать. И раскаленный металл выскользнул у него из рук, упал на ногу. Прожег ногу до кости. Я подбежал к нему, отпихнул ногой стержень, а парень кричит: «Жжет! Ой, жжет, дяденька!» Я схватил кувшин, набрал воды и начал поливать ногу, содрогаясь от душераздирающего крика: «Жжет, жжет, дяденька!» До сих пор слышу этот крик. Так и потерял он ногу. Отрезали врачи. Ходил на деревяшке».

В эти тяжкие для него минуты вспомнил Никита дедушку-кузнеца и его несчастного подручного. А нога горит, нельзя пошевелить. «Деревяшка!» Какое страшное слово! Неужели и он будет ковылять на деревяшке? Видел двоих таких, пришли с Крымской войны, под Севастополем оставили ро одной ноге.

Хоть и сердитый с виду полковой врач, но сердце у него было доброе. Где-то нашел извозчика и догнал санитарную повозку.

— Куда везешь? — набросился на санитара.

— В полковой лазарет.

— Сворачивай направо. «В полковой лазарет»! Тоже мне доктор! Что я там сделаю? Хоть и наложили на ногу шину, этого мало. Поедем к профессорам.

Он отвез Никиту в Медико-хирургическую академию, а сам поспешил на квартиру к коллеге, застал его за завтраком.

Вместо приветствия выкрикнул:

— Коллега! Скорей в академию. Гвардейца спасать. Только что ранен.

— Добрый день, Петр Федорович, — ответил хозяин. — Садитесь к столу.

— Благодарю, Митрофан Иванович. Извините, — поклонился жене профессора. — Добрый день. Не гневайтесь, хочу вот забрать Митрофана Ивановича.

Они дружили издавна, еще с той поры, когда работали вместе с Николаем Ивановичем Пироговым при обороне Севастополя.