Чтение онлайн

— А я говорю пролетар, — улыбнувшись, сказал Лаврентий, — язык мой не привык к этому новому слову. Да когда-нибудь научусь говорить правильно.

— Главное, Лаврентий Маркович, что вы поняли сущность этого слова.

— Хорошо понял. Вот только, может, ты, Мария, растолкуешь мне другое слово.

— О чем вы, Лаврентий Маркович?

— А вот то хитромудрое слово, которым, словно скирда с тугими снопами, заканчивается книга. Социализм. Что оно означает?

— А ты, Хрисанф, не объяснил ему? — спросила мать.

— Да я, мама, и сам толком не знаю.

— Я тоже, Лаврентий Маркович, не могу вам объяснить. Когда я была в Полтаве, мои знакомые мне немножко растолковали.

— Они знают, что это такое? — заинтересовался Лаврентий, и радостная улыбка осветила его лицо.

— Означает оно, насколько я поняла…

— А ты, Мария, по-простому, — заметил Лаврентий.

— Да я так и хочу. Только, упаси тебя господь кому-нибудь сказать об этом, даже слова этого не упоминай.

— Знаю, знаю, тотчас упрячут в тюрьму.

— В тюрьму, это еще, как говорится, по-божески, а то могут и повесить.

— Знаем, знаем.

— В Полтаве мне люди так разъяснили. Социализм — это новое для всей планеты.

— А что такое «планета»? — поинтересовался Лаврентий.

— Планета — это вся земля, где живут люди, — и в России, и в Англии, и в Америке. Ну всюду, всюду…

— И за морями-океанами? — не утерпел Лаврентий.

— И за морями-океанами. Собственно, Земля наша — это одна из планет Солнечной системы. Погодите, Лаврентий Маркович, не спрашивайте. Я объясню иначе, о Солнечной системе не буду говорить. Значит, везде — и у нас в России, и за границей — социалисты борются за то, чтобы не было эксплуататоров. Проще говоря, Лаврентий Маркович, чтобы не было помещиков, господ и всех богачей, которые эксплуатируют бедноту, рабочих и крестьян. Социалисты хотят, чтобы не было богатых, чтобы все были равны и трудились каждый по своим способностям и силе, а получали бы по труду.

— Так это же хорошо! — воскликнул Лаврентий. — И не будет никаких господ, ни их управляющих, ни царей и царевичей! А когда же будет этот социализм? Хотя бы одним глазом взглянуть на него!

— Лаврентий Маркович! Посмотреть на готовое — мало. Надо самому за это бороться, потому что готовое не упадет…

— Как манна небесная с неба, — продолжил ее мысль Лаврентий.

Мария Анисимовна утвердительно кивнула головой.

— Не упадет. Люди сами добьются. И наш Пархом на заводе… Он говорит: «Мама, теперь колесо жизни поворачивается к новому, и мы должны своими руками двигать его».

— Вишь какой! Сам берется поворачивать колесо. Мария! Растолкуй мне еще одно слово. Ты ведь учительница. Больше нас читала. Скажи, кто такие большевики?

Мария Анисимовна вопросительно посмотрела на мужа. Он развел руками:

— Я об этом с Лаврентием не говорил.

— Честно скажу, он мне об этом не говорил. Мне знакомые по секрету сказали. Вы знаете, что наши люди ходят на заработки, на Черноморье.

— На Черноморье?

— А разве ты, Мария, не знаешь? Ходят туда, где широкая степь простирается до самого морского берега. И я дважды ходил, у немецких колонистов пшеницу косил… Заработал от жилетки рукава. Теперь этих ходоков дразнят «черноморцами». Есть на Черноморье город Адес. Так вот и шепнули мне люди, которые были в том Адесе и привезли оттуда какие-то бумажки. А в этих бумажках написано и про свободу, и про землю для мужиков. И еще говорят, что эти бумажки делают какие-то большевики. Вот и растолкуй мне, кто они такие?

— Лаврентий Маркович! Да откуда я могу знать?

— Э, Мария, не скажи. У тебя голова! Может, кто-нибудь из твоих знакомых приезжал в Запорожанку и рассказал тебе. В селе все на виду, тут ничего не скроешь. Ты думаешь, что никто не видел, как к тебе в школу приходил однажды бородатый. Видели и до сих пор помнят. Растолкуй про большевиков.

— Ей-богу, не знаю.

— В той книге, которую читал Хрисанф, написано о партии. Как ее называют, Хрисанф?

— Сейчас прочитаю еще раз — «объединяться… объединяться… в одну рабочую социал-демократическую партию».

— Такое длинное название, что и не запомнишь. Мария! А может, человек, что написал эту книгу, тоже большевик из этой партии? Как ты думаешь, Мария?

— Может. Я ни разу не слыхала фамилии этого человека.

— Не иначе как великого ума человек. Наверное, в летах уже, долгую жизнь прожил, потому что молодой такого не придумает. Кто он? Хотелось бы узнать. — Лаврентий потер рукой лоб, такая у него привычка. — Хотя бы на портрет взглянуть.

— Дотошный вы, Лаврентий Маркович.

— Такой, Мария, уродился. Обо всем хочу знать. А этот человек меня заинтересовал. Не о себе, а о несчастных мужиках заботится. Ты знаешь что, Мария? Я так думаю и еще раз скажу — этот человек, что такую мудрую книжечку написал, он, определенно, большевик. Как ты думаешь?

— Может быть.

— И еще мне сказали, что в Адесе, и в Екатеринославе, и в той же Юзовке, где ваш Пархом, на заводах есть большевики… И я подумал своей глупой головой, может, и ваш Пархом вступил в большевики. Значит, не знаешь и про Пархома?

— Я снова повторяю, Лаврентий Маркович, не знаю. Когда Пархом приезжал в гости, ничего не говорил, а в письмах писать об этом нельзя.

— Все понимаю… А все же думаю, что именно из таких, как Пархом, выходят большевики…

Все глаза проглядела Мария Анисимовна, ожидая своего мужа. Ее тревожило, почему он так долго задержался на базаре? Выходила на улицу посмотреть, не клубится ли на дороге пыль за телегой, которую тянет в супряге серый конь Никиты и чалый Лаврентия. Брала в руки метлу, чтобы подмести, хотя во дворе и так было чисто. Делала это для отвода глаз любопытных соседей. Забегала и к Голубам, но Лаврентия не застала. Его больная жена сказала, что он ушел куда-то «на слободу», новости послушать.

Уже наступили сумерки, скоро осенняя ночь черным покрывалом накроет землю. Никита всегда засветло возвращался из таких поездок. «Где же он? — думала Мария Анисимовна. — Может, телега обломалась, и Никита бедствует где-то в дороге». Всякие тревожные мысли лезли в голову, терзали душу. И вдруг почему-то вспомнила старый Петербург, город детства, город розовых, беззаботных дней, когда она с ровесницами-гимназистками бродила по его улицам и проспектам. В мареве прошлого перед нею возникали Фонтанка и Дворцовая площадь, Невский и Марсово поле. Как они подолгу стояли на Аничковом мосту возле лошадей Клодта, а потом шли к Неве, и с Дворцовой набережной любовались шпилем Петропавловской крепости.

Когда это было? Неужели так давно? Давно, давно! Почти сорок лет тому назад, даже больше! Ведь уже тут, в Запорожанке, она живет тридцать семь лет! Целая жизнь! Да что это она, старая женщина, а мечется по двору, словно восемнадцатилетняя! И волнуется, словно перед свиданием с парнем. А ей ведь сегодня пятьдесят семь. Ой, как много! И не опомнилась, как пролетели годы! А она и нынче волнуется, ожидая своего Никиту. Волнуется, как в юности. Не исчезла, не растаяла, не заржавела любовь. «Никитушка, милый, дорогой мой! Где же ты задержался?» — шепчет и краснеет… Вспомнила Григорка, четвертого своего ребенка. Ему уже восемнадцатый год пошел.

А сердце ноет, щемит, колотится, вырывается из груди. Отчего бы это? Мария Анисимовна хватается за грудь, глубоко вдыхает воздух, расстегнула воротник шерстяной свитки, пошитой по ее заказу иначе, чем обычно шьют, не с широкими полами. И Григорка нет. Грустно одной сидеть в хате. Он, уходя утром в экономию, успокаивал мать. «Если не приду, не волнуйтесь, мама. Будем пахать далеко, на Макортах. Приказчик посылает нас туда с волами. А оттуда ехать далеко. Придется заночевать в поле, там есть избушка для рабочих. Соломы вокруг много. Протопим печь и уснем на лавках», — сказал, обняв, и, как всегда, поцеловал мать. Это Мария Анисимовна так приучила своих детей. Хотя в Запорожанке не было такого обычая, но в семье Гамаев все дети относились к матери с нежностью, привитой им с детства. И Пархом, и Григорко никогда не уходили из дому, не попрощавшись с матерью, не поцеловав ее. И Хрисанф, да и Марийка тоже так делали и детей своих к этому приучали. Хотя дети и внуки не всегда целовали Никиту Пархомовича, но и они непременно здоровались с ним и утром, и возвращаясь домой. А внучки нежно ласкались к бабушке и к дедушке. Мария Анисимовна никому ничего об этом не говорила, но ей было приятно, что дети ласковы с ней.