Слияние вод
Шрифт:
– Эх, ливень бы хлынул!
– сказала стоявшая на веранде Першан.
– Поскорее б, а то пылью дышим, - согласилась Сакина и тоже задумалась, окаменела, забыв, что держит в руках мокрую чашку и полотенце.
– Да, поскорее бы!...
– Что-то Гараш не едет, - сказала Сакина и, опомнившись, досуха вытерла тонкую, словно из бумаги сделанную, фарфоровую чашку.
– Не случилось ли чего? Сердце так и ноет: быть новой беде...
– Да ну тебя, мама!
– неестественно бодро возразила Першан.
Горе придавило и смяло Сакину. Гараш и Першан тоже горевали, но у них была молодость - сокровище, которого уже лишилась Сакина. Она не могла представить, как проживет без мужа хоть один день. Встанет утром, разведет огонь в очаге, а Рустама нет; подоит, выгонит на пастбище корову, а Рустама нет; вернувшись с поля, приготовит обед и вечерний чай, а Рустама нет...
А на подоконнике будут пылиться его кисет и трубка...
В последние дни Сакине всюду чудились беды и напасти: задержалась Першан в поле - мать в отчаянии; Гараш опоздал к обеду - у матери сердце разрывается.
– Разве шоферы дорожат жизнью?
– вздохнула Сакина.
– Гонят машину, хотят обогнать ветер. Будто дома пожар.
– Ну и Гараш не новичок, - напомнила Першан.
– Ничего не случится.
– Разве беды случаются только с новичками? Того и гляди, встречная машина налетит... За этот год мы хлебнули столько горя, что я теперь всего боюсь.
– Может, радио включить или книгу тебе почитать?
– предложила Першан.
– Ничего на ум нейдет. Где Гараш?
– Не маленький же...
– Кто знает, кто знает, - сердце что-то неспокойно.
– Да ты ни о чем не думай! Что было, то прошло... Теперь думай только о хорошем.
– Першан уговаривала мать, как ребенка.
– Ну, это уж мое дело, о чем думать, - рассердилась Сакина.
– Тебе в клуб пора идти.
– Без тебя не пойду.
– О господи!...
– Сакина ушла во двор и, взяв метлу, подмела в кучу опавшие листья, подбросила зерна сбившимся у корыта курам, зачем-то открыла и снова закрыла калитку, будто хотела проверить, исправно ли скрипят петли.
– Пойдем в клуб, - настойчиво повторила дочь, выйдя на веранду.
– Аи, девушка, - с досадой сказала Сакина, - отвяжись! Если хоть немного уважаешь мать, одевайся и уходи.
Першан и уговаривала и всплакнула, но мать осталась непреклонной.
Волей-неволей пришлось пойти одеваться. Через несколько минут Першан снова появилась на веранде, - поправляя кофточку, привезенную отцом из Баку, смахивая пылинки с лакированных туфель, и озабоченно спросила:
– Как я выгляжу?
"Хоть бы ты была счастливой..." - подумала Сакина и, через силу улыбнувшись, сказала:
– Прямо красавица! Поменьше только кокетничай, да нос не задирай. Беги, пока не опоздала...
Оставшись одна, Сакина перетаскала сухие листья в яму, вырытую Рустамом за курятником, засыпала землею: к весне перепреют. Потом отнесла посуду в шкафчик, вытерла пыль с мебели, задернула занавески на окнах, а Гараша все не было...
Наконец на улице мягко зашуршали колеса. Сакина заторопилась к воротам, но сын опередил, сам открыл.
– Добрый вечер, мама.
– Где же ты запропастился?
Гараш опустил глаза.
– В "Красное знамя" заезжал.
– Ну?
– Да никого там нет. Дом на запоре.
– А отец?
– Ему лучше.
2
Если бы у берега было мелко, Рустам наверняка разбился бы о каменистое дно, но под обрывом пенистая мутная вода ходила круговоротом в глубоком омуте, тяжелое тело рассекло водную толщу, волны расступились, а затем вынесли Рустама на поверхность.
Он всплыл, откашлялся и почувствовал, что вся мощь богатырского, не поддавшегося старости тела сосредоточилась теперь в его руках, он подгребал под себя воду, и вода держала его, течение понесло вниз.
Берега были обрывистыми, высокими, Рустам не надеялся вскарабкаться по ним, - значит, нужно во что бы то ни стало доплыть до моста. Но хватит ли у него силы?
Тень смерти настигала Рустама, он потерял много крови, ослабел и все чаще окунался с головой. Теперь он боялся, что сердце не выдержит, лопнет от напряжения, а течение, чем ближе к мосту, тем становилось стремительнее, неистовее.
Вот они, последние минуты жизни, и он никогда не увидит Сакину и детей... Отяжелели ноги, и потянуло в глубину... Рустам забарахтался, то скрываясь в волнах, то выскакивая рывком, в последнем порыве отчаяния и предсмертной тоски закричал:
– Помогите-е-е!
– и потерял сознание.
Очнулся Рустам на больничной койке, так и не узнав, что возвращавшийся с базара чабан Керем услышал его стон и бросился с моста в омут.
Врачи говорили Рустаму, что нельзя двигаться, вставать, - сердце откажет. И он терпеливо выполнял их указания. Но когда они добавляли: "Ни о чем не думайте!" - старик молча усмехался в свалявшиеся усы: "Ну, тут уж, голубчики, вы со мною ничего не поделаете..." Впервые Рустам свободен, совершенно свободен: никаких обязанностей, никаких дел... Лежи, гляди в потолок и отдавайся потоку воспоминаний.
К нему не пускали близких, но он вымолил разрешение повидаться с женою и Гарашом и продиктовал сыну просьбу освободить от поста председателя колхоза.
– Распишись уж за меня, - обратился к нему Рустам и, укрывшись с головой одеялом, горько сказал сам себе: - Вот, старик, и началась у тебя новая жизнь...
По колхозу ходили слухи, что, кроме жены и сына, побывала у больного Майя, - сам ее вызвал, пригласил...
Но никто ее там не видел, и проверить справедливость такой вести было невозможно.
Заявление Рустама в тот же день сын отнес в райком партии.
История эта длинная, мучительная и во многом закономерная, - будто бы сказал секретарь райкома Гарашу.
– Подождем, пока старик поправится, тогда и обсудим.
И снова в колхозе забурлили слухи. Некоторые уверяли, что райком ждет результатов следствия: у Рустама рыльце-то в пуху, вместе с Салманом, Немым Гусейном и Ярмамедом запускал руку в колхозную кассу. Надо еще послушать, что скажут посаженные в тюрьму Гусейн и бухгалтер. Другие клялись, что дело обойдется выговором и Рустам-киши останется на прежнем посту: душа у него кристальной чистоты, только и вины, что проходимцам доверился. Третьи говорили, что ошибки, конечно, были, и ошибки серьезные, но у старика есть и великие заслуги, о которых не следует забывать. Пора освободить его по возрасту: пенсию Рустам заработал.