Слияние вод
Шрифт:
Ярмамед спрятал бумаги в шкафчик, запер дверь, положил привязанный к тряпочке ключ в условное место на веранде и поплелся домой.
Вспомнив, что Ширзад - поэт, он несколько приободрился: поэт доносами заниматься не станет. Побрезгует!... Но едва Ярмамед сделал несколько шагов, как страх снова овладел его душонкой. Парторг может проболтаться своему дружку Наджафу, а тот - жене, а Гызетар - закадычной подружке Першан, а председательская дочка - папаше. Тогда все пропало!...
Почувствовав, что у него застучали зубы, Ярмамед придержал подбородок рукою. Пуста была улица, в домах ни огонька, тишина, как на кладбище, только грязь чавкала под ногами.
Может, лучше всего побежать к самому Рустаму и повиниться, воскликнуть, рыдая: "Прости, великий мой покровитель, по неведению, разгорячившись, сказал лишнее!... Не всегда язык повинуется разуму. Родственники - и то друг о друге сплетничают. Верным сторожевым псом всю жизнь буду, прости!..."
А если Рустам обо всем узнал? Что ж, придется отрицать, иного выхода нету. Ярмамед - жертва клеветы, грязной, зловонной клеветы! Ему мстят за преданность Рустаму-киши.
Окончательно запутавшись, Ярмамед прислонился к забору: ноги не держали. Он поднял голову. Густо-черные, взлохмаченные тучи, гонимые сильным ветром, бежали, словно стадо баранов. Внезапно ослепительно блеснула молния, осветив на миг деревенские домишки, сараи, пустыри, грязь, и так это все было неприглядно, уныло, что Ярмамеда охватило отчаяние.
Нет, к Рустаму он сейчас идти не в силах. Легче вот тут, у забора, свалиться, умереть легче, чем увидеть его разгневанное лицо, услышать громовой голос. Как утопающему за соломинку, остается теперь ухватиться за Салмана, к нему взывать о помощи. Может, Салман смекнет, что Ярмамед еще ему пригодится. Ах, плоский хитрец, ватным кинжалом он способен зарезать человека, ставшего у него на дороге! Но ведь Ярмамед никогда не преградит ему пути. Хватит у Салмана ума сообразить, что такими, как Ярмамед, не пренебрегают...
А тучи опустились еще ниже, будто на самые плечи Ярмамеда, всей тяжестью прижали его к земле, - дыхание перехватило... Ему показалось, что кто-то крадется вдоль забора, шурша сухой травой.
– А? Кто, кто там?
– сдавленным голосом крикнул Ярмамед.
И внезапно ночная темнота ответила ему многоголосым ревом: ветви деревьев со свистом рассекали воздух, ж-жж-ж... загрохотали камни в арыке, будто уносимые половодьем, сама земля - последняя его опора - заколебалась, увлекая за собою в бездну.
Ярмамед был не только труслив, но к тому же и суеверен. И когда ему показалось, что засверкали, словно волчьи глаза, огоньки во всех концах села, он сказал себе: джины... Только в такие непроглядные грозовые ночи джины вылезают из-под земли, прячась в придорожных кустах, воют, как шакалы, ухают, как филины, окликают заблудившихся путников. Вот-вот сейчас и его позовут...
– Ярмаме-е-ед!...
Заслышав свое имя, он в три погибели согнулся и зажал рот дрожащей рукою: только бы не отозваться, авось во мраке не заметят, проскочат мимо. Ведь того, кто ответит, джины крадут, превращают в вечного раба, в преисподнюю опускают на безмерные страдания...
– Ярмаме-е-ед!
– заунывно призывали джины.
Он едва не лишился сознания, волосы встали дыбом, но, вспомнив наставления незабвенного папаши-моллы, зашептал, давясь от икоты:
– Бисмиллах! Во имя бога, во имя бога...
И свершилось чудо: голоса джинов смолкли, и, обливаясь ледяным потом, Ярмамед передохнул, пришел в себя. Теперь надо мчаться к Салману! Но едва он сделал шаг как кто-то в темноте тоже сделал шаг, приближаясь к Ярмамеду; он побежал, спотыкаясь в потемках и кто-то тоже побежал, гремя тяжелыми сапогами, почти наступая на пятки.
Ярмамед несся, как ветер, а преследователь не отставал, обжигал его затылок горячим дыханием.
Наконец Ярмамед ворвался во двор Салмана - благо тот собак не держал и заколотил ногами и кулаками в низкую неотесанную дверь.
– Потише, потише, товарищ, за дверь-то деньги плачены!
– раздался заспанный голос хозяина, послышалось шлепанье босых ног, звякнула щеколда.
Придерживая у горла ворот ночной рубахи, Салман поднес свечку к искаженному лицу Ярмамеда.
– Что за вид? Бешеная собака, что ли, гналась?!
Из широко распахнутого рта Ярмамеда вылетел заячий писк. Войдя в комнату, он рухнул на тахту.
– Назназ, воды бы поскорее...
– спокойно сказал Салман.
– Человек сейчас богу душу отдаст. Ай, дружок, какой ты неосторожный! Знаешь ведь, что у тебя тысячи врагов, а в полночь рискуешь ходить по улицам!
– Да что случилось-то?
– отозвалась Назназ, сестра Салмана. Она вышла из-за перегородки в ночной рубашке, с шалью на жирных плечах, румяная, так и пышущая жаром ото сна.
– Вот этого я и не знаю, - засмеялся Салман.
Пока всхлипывавшего Ярмамеда отпаивали и утешали, хозяйка зажгла керосиновую лампу.
– Спасибо, сестрица, сердечное спасибо!
– пролепетал Ярмамед, не сводя восхищенного взгляда с толстухи.
"Э, вон что тебя оживило-то", - подумал наблюдательный Салман.
– Поди оденься, сестра, - сказал он, - а то Ярмамеду не оправдаться перед судом аллаха!
– Грех надо мной смеяться, - заныл Ярмамед, опуская глаза.
– Человек с того света вернулся, а ты...
Салман вдруг задумался, покрутил усы и пошел за перегородку, к сестре.
– Сейчас повеселимся, давай-ка твои "пять звездочек"!
– понизив голос, сказал он.
Когда на столе появилась бутылка, две чашки, завернутый в лаваш сыр, Ярмамед слегка приободрился и даже заерзал на тахте, но лицо его сохраняло скорбное выражение.
– Промочи горло, приди в себя!
– Салман подал ему налитую до краев чашку.
– Ой, не надо бы, лишнее это., - отмахнулся Ярмамед, но Салман отвел его руку и заставил выпить.
– Еще минуту, и он догнал бы меня, схватил за горло!
– торжественно произнес Ярмамед, что, впрочем, не помешало ему, сморщившись, вонзить зубы в лаваш с сыром.
– Давай по второй, - предложил хозяин.
Теперь рука Ярмамеда уже не дрожала, а цепко взяла чашку. Выпив залпом, он лихо сплюнул и тут, будто впервые увидев Назназ, так и уставился на нее, жадно разглядывая толстые, в блестящих шелковых чулках ноги, пышную грудь, распиравшую платье.
– Что же случилось?
– кокетливо спросила Назназ, польщенная вниманием гостя.