Чтение онлайн

Князь П. Вяземский

Никакому курфюршеству не сравниться с Казанской губернией.

Разлеглась она у порога Сибири, в жутких лесах, в заповедных тропах бортников, редко-редко блеснут издалека путнику огни заброшенных деревень. Кажется, вся Европа уместится в этих несуразных просторах...

С востока - горы Рифейские и течет мутная Уфа, скачут по изумрудным холмам башкиры; с юга - степи калмыцкие, и бежит там Яик казацкий, река вольная, звонкоструйная; глянешь к северу - видать Хлынов-городок на реке Вятке, а далее уже шумят леса Вологодские; обернись на запад - плывет в золотую Гилянь величавая разбойная Волга. Но это еще не все: перемахнув через губернию Астраханскую, Казань наложила свою лапу и на Пензу - выхватила самый лакомый кусок у соседки и, обще с Пензой, притянула его к своим гигантским владениям.

Всем этим краем управлял один человек - Артемий Петрович Волынский, и вот о нем поведем речь свою.

День над Казанью так начинался: хлопнула пушка с озер Поганых адмиралтейская, будто в Питере; зазвонили к заутрене колокола обителей. Потом забрались на башню Сумбеки татарские муэдзины - завыли разом, тошно и согласно.

И тогда Артемий Петрович Волынский проснулся...
– Бредем розно, - ни к чему сказал.
– И всяк по себе разбой ведем... Помогай-то нам бог!

Одевался наскоро - без лакеев. Бегал по комнатам, еще темным, припадал на ногу, хромая. Год назад, когда въезжал в Казань, воевода чебоксарский палил изрядно. И столь угодничал, что пушку в куски разнесло, канонир без башки остался, людишек побило, губернатора в ногу ранило, а воеводу даже не нашли: исчез человек... Ехал тогда по чину: одной дворни более ста человек, свои конюшни и псарни. Дом на Казани расширил, велел ворота раздвинуть. "Сам-то я пройду в калитку, - говорил Волынский.
– Да чин у меня высок - пригибаться не станет!"

То прошлое - теперь забот полон рот. Москва да господа верховники далече: сам себе хозяин, своя рука владыка, пищит люд казанский под тяжелой дланью... Смелой поступью вошел в опочивальню калмык во французском кафтане, по прозванию Василий Кубанец; Волынский его у персов откупил и для нужд своих еще из Астрахани с собою вывез. Кубанец протянул пакет губернатору:

– Ночью гонец из Москвы был с оказией верной... Вам дяденька Семен Андреевич Салтыков писать изволят.

– Положь, - сказал Волынский.
– Ныне честь некогда... Покряхтел, поохал. Дома нелады: детишек учить некому, жена в хвори. И лекарей изрядных нет на Казани: помирай сам как знаешь.

Прошел Артемий Петрович в канцелярию, велел свечи затеплить, а печей более не топить (был он полнокровен, сам по себе жарок), и секретарю губернскому велел:

– Воеводы - што? Пишут ли?.. Читай экстрактно, покороче, потому как зван я на двор митрополита, а дел немало скопилось...

От дел губернских к полудню взмок. Парик скинул, кафтан снял. У кого просьба - того в глаз. У кого жалоба - тому в ухо. Так и стелил челобитчиков на пол. Купцу первой гильдии Крупенникову полбороды выдрал. Тряслись руки подьячих. Сошка мелкая срывалась в голосе - "петуха" давала. "Запорррю!.." неслось над Казанью. Просители, у коих и было дело, все по домам разбежались. Заперлись и закаялись. Только причт церкви Главы Усекновения высидел. В молитвах и в смирении, но приема дождался.

– Впустить кутейников!
– распорядился Волынский. Долгополые бились в пол перед губернатором.

– Ну, страстотерпцы, - рявкнул он на них, - врите... Да врите, опять же, экстрактно - лишь по сути дела...

"Страстотерпцы" рассказали всю правду, как есть. Церквушка Главы Усекновения стоит ныне по соседству с молельней татарской. И пока они там о Христе плачут, татаре шайтанку своего кличут. Но того не стерпел вчера ангел тихий и самолично заявился...

– Кто-кто явился к вам?
– спросил Волынский.

– Ангел тихий...

– Так, - ничуть не удивился губернатор.
– Явился к вам этот ангел. Как же! Ну и что он нашептал вашей шайке?

– И протрубил, чтобы, значит, не быть шайтану в соседстве. О чем мы и приносим тебе, губернатор, слезницу. Волынский прошение от них взял, но кулаком пригрозил:

– Вот ужо, погодите, я еще спрошу этого тихого ангела - был он вчера у вас или вы спьяна мне врете?

Шубу оплеч накинул - не в рукава. Вышел губернатор, хватил морозца до нутра самого. И велел везти себя:

– На Кабаны - в застенок пытошный!

***

Приехал на Кабаны... Подьячий Тишенинов изложил суть: женка матросская, Евпраксея Полякова, из слободы Адмиралтейской, почасту в дым обращалась и сорокой была...

Волынский локтем спихнул мусор со стола, сел.

– Дыбу-то наладь, - велел мастеру голосом ровным. Палач дело знал: поплясал на бревне, ремни стянул.

– Сразу бабу волочь?
– спросил он хмуро... Артемий Петрович взглядом подозвал к себе Тишенинова:

– Человече, сыне дворянской... Имею я фискальный сыск на тебя: будто ты сорокою был и в дым не раз обращался. Тишенинов стал как мел и в ноги Волынскому - бух:

– Милостивец наш, да я... Всяк на Казани ведает: не был я сорокою, в дым не обращался я! Волынский палачу рукою махнул:

– Вздымай его!

Ноги - в ремень, руки - в хомут. Завизжало колесо, вздымая подьячего на дыбу. Шаталась за ним стена, вся в сгустках крови людской, с волосами прилипшими...

– Поклеп на меня!
– кричал Тишенинов.
– Ковы злодейские!

Палач прыгнул ногами на бревно: хрустнули кости. Двадцать плетей: бац, бац, бац... Выдержал! Артемий Петрович листанул инструкцию - "Обряд, каково виновный пытаете я". Нашел, что надо: "Наложа на голову веревку и просунув кляп, и вертят так, что оной изумленный бывает..."

Прочел вслух и палачу приказал:

– Употреби сей пункт, пока в изумление не придет... Опять выдержал! Только от "изумления" того орал истошно.

Волынский был нетерпелив - вскочил, ногою притопнул.

– Огня!
– сказал.
– С огнем-то скорее... Воем и смрадом наполнился застенок казанский. Жгли банные веники. На огне ленивом Тишенинов показал, что сорокой он был и в дым часто обращался...

– Ас женою, - подсказал ему Волынский, - случаюсь блудно по средам и пятницам...

– Случаюсь, - подтвердил с дыбы Тишенинов - И собакой по ночам лаю...

– Лаю, - упала на грудь голова... Волынский табачку нюхнул, кружева на кафтане расправил.

– Вот и конец колдовству! Велите женку матросскую Евпраксею домой отпустить. Лекаря ей дать для ранозалечения из жалованья твоего, секретарь. Ты бабу чужую угробил на пытках, вот и лечи теперь ее... А тебя с дыбы можно снять.

Сняли. Тишенинов лежал на земле - выл.

Рубаха на нем еще горела...

– Прощай, секретарь! В другой раз умней будешь, - сказал Волынский.
– С пытки-то и любой в колдовстве признается...

Заскочив домой ненароком, чтобы жену спроведать, Артемий Петрович позвал калмыка-дворецкого:

– Мне, Базиль, татаре сей день на ноготь сели. Или раздавлю их молельню, или оставлю. Знать, подношение тайное будет. Прими.

– Нам што!
– ощерил зубы Кубанец.
– Мы примем что хошь...

Волынский на него глянул, будто ране никогда не видывал:

– Зверь, говорят про меня. А вот ты, Базиль, калмыцкая твоя харя, скажи тронул я тебя хоть пальцем?

– Нет, господине, меня не били, - заулыбался дворецкий.