Чтение онлайн

– То-то нос чешется, - засморкался в тепле Жолобов.
– Они, и правда, винцом балуются... Здравствуйте же, наша красавица-матушка, наша цесаревна-голубушка, Елисавет Петровны!

Балакирев тянул Жолобова за стол:

– Ты с нами попей - увидишь скоро зеленых чертей!

– Маврутка, - кликнула Елизавета, - тащи посуду пошире...

Мавра Шепелева, подруга цесаревны (тоже в штанах солдатских), расставила кубки, ударила по рукам президента Жолобова:

– Не лапайся, хрыч старый, каторжник окаянный!

– Да ты меня с Балакиревым-то не путай, - обиделся Жолобов.
– Меня пронесло пока мимо каторги. Не бывал пока в катах.

– Да что с того, что не бывал? По морде видать - будешь .

– Тихо!
– гаркнул француз Лесток.
– Не забывайте, что здесь находится ея высочество - наша государыня-цесаревна...

Елизавета фыркнула, округлив глаза зеленые:

– Я думала, Жано, ты дело скажешь. Гаркнул так, что в ушах звенит... Ну-ка, Петрович, - повернулась она к Жолобову, - распотешь компанию. Поведай, каково ты живал в краях курляндских?

Жолобов куснул пряник (зубы желтые, каждый - в ноготь) :

– Эх, матушка! Ну, кажинный день бывал пьян с поведением...

– Это как.., с поведением?

– А так: водили меня два кавалера под руки, сам уже не ходил. А он-то боялся. В митавской остерии хотел стул от меня брать, так я обернулся скоро и... Так в стенку его вклеил, что он даже мякнул!

– Про кого говоришь-то?
– спросил Сумароков.

– Чуть что, бывало, - продолжал Жолобов, - я его бить! Ботфорты ношены дал. "Чини!" - говорю. Уж не знаю, сам ли чинил или на сторону давал, только вернул, гляжу - чинены!

– Да о ком ты это!
– заорал Шубин.

– Да все о нем.., о Бирене, что с Анной живет чиновно.

– А-а-а, - догадался Шубин, зевнув протяжно. Елизавета ему изюминку туда раз!

– А эта небось слаще, Алешенька?

– Тьфу!
– сплюнул Шубин.
– Разливай. Вино не берет меня.

– Дурной башке и хмель не брат, - заметил Столетов. Шубин, не долго думая, треснул поэта в ухо.

– Верно, Ляксей, - подзадорил его Балакирев.
– Чтобы чужие тебя боялись, надо поначалу своих отлупцевать...

И, развернувшись, сшиб с лавки хирурга. Лесток залетел под стол - кусил цесаревнина фаворита за ногу. Шубин от боли подскочил - стол опрокинул. Попадали тут и потухли свечи. В темноте визжала цесаревна Елизавета:

– Ой, мамоньки мои! Да кто ж это щекотит так меня?..

Кое-как угомонились. На дворе звонко запел петух.

– Не в пору запел, - заметил строгий Сумароков.
– Видать, будут от государя указы новые..

Двери захлопали, и - на помине легок - вошел император.

Оглядел пьяную компанию, сказал:

– Тетушка, изгони всех. Скучаю вот. Тебя видеть приехал...

***

– Надобно нам, - рассуждали верховники, - уже не о новых викториях мыслить, а удержать хотя бы то, что от прежних викторий осталось. Россия сильна мужиком и хлебом! А налоги безжалостны столь изнурили Русь, что платить мужик более не способен. Передых ему надобен! Мужик и солдат, как душа и тело наши, - едины: не будь крепкого мужика на Руси, кто же тогда Россию оборонит от врагов наших?..

И недоимки мужикам министры в царствование Петра II скостили, а офицеров, кои палками налог выколачивали, из деревень убрали.

Вроде и полегчало. Русь передохнула. Замычали на пажитях коровенки, пошли стрелять в пику овсы, зацветала гречиха. Мужик торговал с мужиком, деревня с деревней, город с городом, губерния с губернией. Жить на Руси стало вольготнее... Князь Дмитрий Голицын дела мужицкие (дела хлопотные и нудные) к своим рукам в Совете прибрал, а помогал ему в этом Анисим Маслов, секретарь. Бывало, с разбегу спотыкалось перо в руке князя Голицына, впадал он в неистовство над бумагой казенной:

– Гофгерихтер, плени-потенционал, обер-вальдмейстер, фельдцейхмейстер... К чему, - вопрошал старый князь, - ломаем и портим язык природный? Устоял он противу татар, так неужто ныне от немчуры погибнет? Скажи мужику нашему: старший лесник или начальник дела пушечного - и он поймет! А на таких словах и мне трудно языка не сломать. Оберегать надобно, яко от язвы поганой, язык российский ото всех словес чужеземных, кои простонародью нашему противны и невнятны...

Но это не значило, что у Голицына не было друзей-иностранцев. Генрих Фик, камералист известный, частенько гостил в селе Архангельском. Пронырлив и вездесущ, на русской каше вскормлен, на русских сивухах вспоен. Ныне Коммерц-коллегии вице-президент, а президентом в ней - барон Остерман От князя Голицына, после речей высоких о правленье коллегиальном, едет Фик к дому Стрешневых. От самого крыльца дух не перевести от жары, все щели в доме забиты - хоть парься с веником. А барон - в халаю ватном, ноги под пледом, глаза за козырьком зеленым. И никак Генриху Фику до глаз президента Коммерц-коллегии не добраться, чтобы заглянуть в них - какие они?..

– Барон, - спросил Фик, важничая, - не пора ли попросить Блументроста, чтобы глаза он вам вылечил?

– Теперь болят ноги, - простонал Остерман.
– Я страдаю...

Фик взялся за коляску и вежливо покатал барона по комнатам:

– Подагрические изъяны лечит Бидлоо, а вы никогда не лечитесь... Вы и встать не можете, барон? Ах, бедняжка! Скажите по совести: если я подожгу ваш дом, сумеете вы из него выскочить?

Остерман резко застопорил коляску:

– Зачем вы пришли ко мне, Фик?

– Василий Татищев, что ныне состоит при Дворе монетном, сочинил проект - о заведении на Руси школы похвальных ремесел...

– Бред!
– сказал Остерман.
– Еще что?

– Школа ремесел должна быть при Академии.
– Разве не нужны России токари и ювелиры, граверы и повара?

– Россия, - отвечал Остерман, - в хроническом оцепенении варварства, и своих ремесел ей не видать. Русские ленивы, они сами не захотят учиться. Все произведения ремесел должно ввозить из Европы... Еще что у вас, Генрих?

Фик - назло Остерману - перешел на русский язык:

– Заслоня народ от просвещения выгод, можно ли, барон, попрекать его в варварстве?
– спросил Фик.

– Генрих, не забывайте, что я болен...

Фик ушел, а Марфа Ивановна нахлобучила на голову мужа, на парик кабинетный, еще один парик - выходной, парадный.

– Так тебе будет теплее, - сказала заботливая баронесса.

– Марфутченок?
– умилился Остерман.
– Миленький Марфутченок, как она любит своего старого Ягана...