Чтение онлайн

Острие пики Остермана было нацелено и в Бирена. Даром, что ли, Пашка кафтан ему шпагою распорол? Анна Иоанновна посоветовалась с обер-камергером, и Бирен кандидатуру Ягужинского поддержал. Но думал уже совсем иначе: "Ягужинский-то Остермана изничтожит..." Каждый по-разному, но целил на "самобытство" Ягужинского.

– А кого же в Берлин ставить?
– спросила Анна Иоанновна.

– Ваше величество, - отвечал Остерман, - пора фон Браккеля карьерно выдвигать, яко человека вам верного...

– Хо!
– сказал Бирен, смеясь.
– Это славно придумано; все подлецы отлично уживаются в Берлине... Пусть Ягужинский едет к нам - в Петербург!

"А я его, - думал Остерман, - под столом здесь, будто собаку, держать стану... Конъюнктуры, судари мои, опять конъюнктуры!"

***

В эти дни Артемий Петрович жил, как во сне сладком. По домам ездил, проект свой читал. Хвалился:

– Это мнение - начало, судари. Я буду сочинять и далее, дабы отечеству нашему пользу принесть. И не может так статься, чтобы пользы народу от меня не было...

Волынский-то - вот дурачок! Разбежался в двери Кабинета, как министр. Но тут его встретил Иогашка Эйхлер:

– Артемий Петрович, вас до Кабинета допускать не велено. Остерман слово взял с ея величества, что вашей ноги здесь не будет. И зовут для приобщения к делам тайным из Берлина вашего врага старого - графа Павла Ягужинского.

– Пашку-то?
– пошатнуло Волынского.
– Это они ловко придумали. Плывут каналами темными, дьявольскими...

Кинулся Волынский за подмогою к графу Бирену:

– Ваше сиятельство, не дайте погибнуть... Остерман с Ягужинским давно по шее моей тоскуют!

– Мой нежный друг, - ответил ему Бирен.
– Я ведь только обер-камергер.., что я могу сделать? Я сам изнемогаю от этого проклятого вестфальского недоучки!

– Но Пашка... Пашка!
– терзался Волынский.
– Эта каналья давно до шеи моей добирается!

– Э-э-э, - ответил Бирен спокойно.
– До вашей ли ему теперь шеи, если своя искривлена? Успокойтесь...

Выбежал Волынский на Мойку-речку да под откос - прямо к проруби. Волочились по снегу тяжелые шубы собольи. Плакал с горя, баб у портомойни не стыдясь, и в лицо себе ледяной водицею брызгал. Нехорошо ругался - матерно, будто мужик сиволапый.

– Базиль, Базиль!
– позвал издали.
– Подгони карету сюды...

Кубанец тоже скатился на речной лед, спрашивал:

– Господине мой добрый, кто обидел тебя?

– Я ли не старался? Я ли не говорил им доказательно и политично, каково Русь из нищеты вызволять? А они, гниды простоволосы, меня отшибли... И теперича зовут из Берлину на место упалое Пашку Ягужинского! А князь Куракин, злодей мой, тоже на шею показывает: мол, ссекут башку! О, горе мне, Базиль.., горе! Поддержи хоть ты меня, раб мой верный.., раб нелукавый!

И на груди раба своего, калмыка умного, рыдал Волынский посреди Мойки-реки, у самой проруби, возле портомоен дворцовых, где полоскали белье бабы пригожие, бабы веселые.

ЭПИЛОГ

А городишко Саранск (губернии Казанской) - пески желтые, башни старые, вагоны козьи, лужи поросячьи - совсем захирел, порушенный в нищете и безмолвии. Спасибо зиме: прикрыла сугробами стлань крышную - теплее обывателям стало.

Под вечер, когда загнело Саранск поземкою, тихо стало в мире да моркотенько, вышел кузнец с поповским сыном Семеном Кононовым. И несли они бережно на себе чудеса какие-то... И попович крылья на могучие плечи кузнеца подвязал, перекрестил его и говорил:

– Уж ты, Севастьяныч, не выдавай. Лети, милок, не падая!

– А ты тоже не выдай, Сенька: коли угроблюсь, твой черед лететь за мною...

Под свист ветра, что тянул из-за леса, поднялся кузнец на колоколенку. Во страх-то где! Попович внизу кричит и руками машет... А чего кричать, коли уже обратной дороги не стало. Лететь так лететь! Хватит, уже походили по земле...

Встал кузнец на хрусткую крышицу, сказал:

– Господи, да неужто одним лишь ангелам твоим?.. И бросил себя вниз!

...Долго оттирал попович ему лицо снегом, отмывал черную грудь кузнеца от крови:

– Севастьяныч, да вить оно в самый раз! Нешто же не летел? Ведь было... Летел ты, милый! Потом скувырнулся и крыльями забрыкался. Миленькой, да встанешь ли? Иль мне лететь черед?

Разлепил кузнец один глаз, снегом запорошенный.

– Не все ангелам, - сказал, - надо и людям! Погоди, Сенька: воспарим мы с тобою ишо... Все выше да выше! Унесет нас за леса к матери чертовой! И от небес самых напужаем мы всю Россию...

– Так, миленькой, так! Воистину говоришь ты...